Книга Маршал в чужом мундире, страница 23 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Крейн ходил.

Он ходил по докам, по складам, по галереям, и всюду совал нос, и всё записывал в свою папку. За ним ходили Гарц, двое его людей и я.

Я — потому что представился.

— Это ещё кто? — спросил Крейн в первые же пять минут, ткнув в меня пальцем.

— Стажёр, — сказала Гарц скучным голосом. — Прислали в позапрошлом квартале, по программе подготовки гражданских специалистов. Курьером взяли, обратно забыть забыли.

— Как зовут?

— Митя, — отозвался я.

Крейн посмотрел на меня. Худой мальчишка в мешковатом комбинезоне не по росту, с планшетом, который держит неправильно.

— Сколько лет?

— Девятнадцать.

— Что здесь делаешь?

— Считаю, — сказал я тоскливо. — Всё считаю. Она мне даёт списки, я их считаю, потом она говорит, что я неправильно, и я считаю заново.

Крейн хмыкнул.

И потерял ко мне интерес полностью и навсегда — потому что за двадцать один год службы я тоже видел сотни таких стажёров и знал, как они выглядят и как их не замечают.

Дальше я просто ходил за ним и слушал.

На складе номер два он остановился и долго смотрел на штабеля.

— Двенадцать процентов, — произнёс он.

— Двенадцать и четыре, — сказала Гарц.

— Норма.

— Норма.

Он перешёл к следующему стеллажу. Пнул поддон. Поддон стоял как влитой, потому что Зойка Лаптева лично проверила крепёж и лично объяснила грузчикам, что случится, если хоть что-нибудь качнётся.

В третьем доке нас чуть не убило.

Крейн шёл вдоль стены, и я, идя следом, увидел на переборке, на уровне колена, свежую царапину. И в царапине — букву. Кто-то из наших, ожидая швартовки, от скуки нацарапал первую букву своего имени. Нашу букву. Которой в алфавите Конкордата нет.

Я не остановился. Я даже шага не сбил.

Я просто уронил планшет.

Он грохнул о палубу так, что все обернулись, а я сел на корточки, собирая его, и оказался ровно между Крейном и переборкой, и, поднимаясь, вытер царапину рукавом, размазав по ней смазку с пола.

— Руки-крюки, — сказала Гарц с отвращением. — Я же говорю: прислали.

— У меня такой же был, — сказал Крейн неожиданно человечным голосом. — Три года назад. Умный парень, а всё роняет.

Мы пошли дальше.

Я шёл и слушал, как у меня в чужой девятнадцатилетней груди колотится сердце, и думал, что тридцать лет не испытывал ничего подобного, потому что тридцать лет я стоял на холме, а не ходил в разведку.

Обедали в столовой станции.

Это была отдельная операция, и вёл её не я.

Марфа Игнатьевна встретила инспекцию Конкордата борщом.

— Что это? — спросил Крейн, глядя в тарелку.

— Суп, — сказала Марфа Игнатьевна на языке Конкордата, чудовищно, но внятно. — Ешь.

— Из чего?

— Из хорошего.

Крейн съел две тарелки. Один из его людей — три. Никто не задал ни единого вопроса про то, откуда на перевалочном узле Конкордата взялась пожилая кухарка, потому что все шестеро прибывших были военными людьми на казённом довольствии, а военный человек, которого хорошо кормят, не задаёт вопросов из инстинкта самосохранения.

Потом Крейн вытер губы и сказал:

— Госпожа Гарц. Теперь по делу.

Он раскрыл папку.

— За двадцать три дня через ваш узел прошло сорок два борта. Все оформлены. Все отправлены. Ни один не дошёл до Тарниса. Объясните.

Гарц положила руки на стол.

— Не могу, — произнесла она.

— То есть?

— Инспектор, моя зона ответственности заканчивается на выходном створе. Я принимаю борт, оформляю груз, выпускаю борт. Дальше он идёт по маршруту, который прокладывает не Устье, а транзитная служба. Что с ним происходит после створа — я не знаю и знать не обязана.