Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 99 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Пальцы его сжали кружку, и он поднёс её ко рту, сделал глоток остывшего чая, и его лицо стало спокойным, без гримасы.

— Я запомню, — сказал он, и голос его был ровным, без дрожи.

Бух снова начал писать, и его рука двигалась ровно, как по линейке, выводя строки в блокноте. Не говорил ничего, но его глаза были сосредоточены, и он записывал слова Деда, как записывал патроны и воду, — как часть учёта, который должен был сохранить их в порядке.

Очки сидел неподвижно, и его бинокль лежал на коленях, но его глаза, даже сквозь стёкла, были прикованы к Деду, и в них была та же холодная сосредоточенность, что и всегда, но с ноткой уважения, которая была редкостью.

Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом. Подошёл к Деду, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами. Остановился рядом, и его голос был тихим, но твёрдым:

— Ты прав, Дед. Война — это запах. И я чувствую его. Я чувствую его двадцать лет. И я не перестану чувствовать, пока я жив.

Дед поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнула тень одобрения.

— Ты не перестанешь, Степаныч, — сказал он, и голос его был хриплым, но в нём чувствовалась уверенность. — Ты — такой же, как я. Ты — тот, кто помнит.

Романов кивнул, и его пальцы сжали кружку, чувствуя, как холод металла проступает сквозь кожу. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал кружку, на Буха, который записывал, на Очков, который смотрел в темноту, — и знал, что они были частью этого запаха, частью этой глины, частью этой войны, которая была у них всех.

Они были живы. Они чувствовали. Они помнили.

Блиндаж погрузился в серый полумрак, который пробивался сквозь щели в брезенте, оставляя на стенах и лицах бледные, призрачные пятна, похожие на тени, которые не знают, куда исчезнуть. Запах сырой глины и оружейной смазки смешивался с запахом сухих портянок, которые висели на жердях, и с запахом дешёвого табака, который кто-то зажёг, чтобы согреть дыхание. Фонарь, зажжённый в центре блиндажа, был тусклым — его свет был приглушён экраном, чтобы не давать тепловой засветки, — и он оставлял на лицах жёлтые пятна, которые дрожали при малейшем движении воздуха, как живые. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был таким же привычным, как дыхание, как шум крови в собственных ушах.

Бух сидел в своей нише, поджав ноги, и перед ним лежал открытый блокнот — старый, с потёртым картонным переплётом, с пятнами от чернил и кофе, которые уже не отстирать. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком, и каждая строчка была аккуратной, как в бухгалтерской книге, где каждая цифра стоит на своём месте, как солдат в строю. Пальцы его, короткие, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии, и он перелистывал страницы с той же сосредоточенностью, с какой когда-то заполнял отчёты в казённом кабинете, где пахло бумагой и пылью. Запах чернил смешивался с запахом глины и пота, создавая густой, терпкий коктейль, который оседал на языке, как горечь.

Рядом сидел Романов, на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на Буха, на его пальцы, которые двигались по странице, на его глаза, которые бегали по столбцам цифр, как по строчкам, и в груди поднималось что-то — не надежда, а холодное уважение, которое приходит с пониманием того, что этот человек, с очками и блокнотом, держит их в порядке, когда хаос пытается сожрать их.