Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 94 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды замолчал. Пальцы его сжали ложку, и он снова зачерпнул гречку, зажмурился, и проглотил с усилием. Второй раз — легче. Третий — он уже не морщился. Лицо его стало спокойным, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала усилие.

Очки сидел в своей нише, у входа, и его бинокль лежал на коленях, готовый к использованию. Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, и они смотрели в темноту, как радар, который работает на холостых оборотах. Не ел — ждал, когда его сменят, и его пальцы были неподвижными, как у статуи.

— Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным. — Ешь. Тебе нужны силы. Я постою на посту, пока ты поешь.

Очки покачал головой, и его голос был тихим, но уверенным:

— Я поем позже. Сейчас — небо. Дроны могут вернуться.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Знал, что Очки — их глаза, и что он не отвлекался, даже когда это было жизненно необходимо.

Закончил есть, чувствуя, как холодная еда опускается в желудок, как она наполняет его тяжестью, но не теплом, как она становится частью его тела, как топливо, которое будет поддерживать его в этом аду. Убрал пустую банку в мусорный пакет, который Бух аккуратно сложил у входа, и закрыл ИРП.

Поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на своих людей, которые ели холодную еду в полумраке, и знал, что они готовы.

Кеды доел свою порцию, и его лицо было спокойным, без гримасы. Посмотрел на Романова, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше.

— Спасибо, Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным.

Романов покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Спасибо не говорят, — сказал он. — Говорят «держись». Запомни это.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он повторил:

— Держись.

Романов вышел из блиндажа, и серый свет ударил в лицо, ослепительный после полумрака. Ветер коснулся его лица, принося с собой запах гари и сырой земли, смешанный с запахом пороха, который доносился с поля. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Они были готовы. Они ели. Они жили. И они будут выживать.

Серый полумрак блиндажа стал привычным, как дыхание, и запах сырой глины и оружейной смазки уже не вызывал отвращения, а просто существовал, как часть этого подземного мира, в котором не было места для свежего воздуха и солнечного света. Влажность оседала на стенах, превращая их в скользкие, холодные поверхности, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания людей, сидевших в нишах. Запах пота смешивался с запахом сырой ткани, которая уже не успевала высыхать, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на своих людей, которые сидели в нишах, сжимая в руках порции еды или просто отдыхая, и знал, что пришло время для того, о чём они ещё не думали, но что могло убить их тише пули.