Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 55 – Анастасия Понамарёва

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он.

Я вздрогнула. Внутри что-то вспыхнуло. Ярость. Горячая. Белая.

— Нет, — прошептала я. Голос сорвался. — Не знаете.

— Знаю, — сказал он.

И я почувствовала. Что-то. Как будто ниточка. Тонкая. Тёплая. Протянулась между нами. От него — ко мне. И я не могла её разорвать. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Она была не в воздухе. Она была внутри. Во мне.

Он чувствовал меня. Я знала это. Как знала, что он здесь. Как знала, что он смотрит. Он чувствовал мою боль. Мою ярость. Мою пустоту. Всю. Сразу.

Я повернулась. Посмотрела на него.

Я видела миртов раньше. Тайрин. Других. В Колонии-7. Я привыкла. Синяя кожа. Острые уши. Зелёные глаза. Вертикальный зрачок. Белые волосы. Я видела это каждый день. Месяц. И перестала замечать.

Но он был другим.

Он был выше. Намного выше. Даже для мирта — слишком. Два метра. Может, больше. Худой. Жилистый. Как верёвка. Как корень. Кожа — синяя. Светлая. Блестящая. Как мыло в воде. Как ракушка. Цвет менялся. То глубже. То светлее. Как будто кожа дышала. Жила.

Глаза — зелёные. Яркие. Как у кошки в темноте. Как трава после дождя. Большие. Глубокие. Зрачок — вертикальный. Как щёлочка. Узкий. Страшный. Волосы — белые. Как снег. Как молоко. Длинные. Собранные сзади. Уши — острые. Как у лисы. Торчат вверх. Чуть-чуть. И двигаются. Когда он слушает. Как у кошки.

Лицо — красивое. Но не как у Тайрин. Не как у других. Другое. Острее. Холоднее. Высокие скулы. Тонкий нос. Губы тонкие. И всё — ровное. Гладкое. Правильное. Как у статуи. Но не мёртвое. Живое. Просто — другое.

Я смотрела на него. И не удивлялась. Я видела таких. Много. Но он был другим. Не внешностью. Чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри становилось холодно. И тесно. И страшно.

Он был не как Тайрин. Тайрин — тёплая. Мягкая. Спокойная. Он — холодный. Острый. Опасный. Как нож. Как лёд. Как что-то, что может ранить. Даже если не хочет.

— Я видел, как умирают, — сказал он. — Много раз. Я терял тех, кто был мне дорог.

Я замолчала. Слёзы текли. Я не вытирала. Ярость ушла. Осталась только пустота. И боль. И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.

— Это не одно и то же, — сказала я. Голос хриплый. — Это мама. И папа. Они... они были...

Я не договорила. Горло сжалось. Слова застряли. Я не могла сказать «мертвы». Не могла произнести это вслух. Потому что если скажу — это станет правдой. Окончательной. Настоящей.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Не так, как раньше. Никогда.

Я замолчала. Слёзы текли. Но ярость ушла. Осталась только пустота. И боль.

— Но ты жива, — сказал он. — И это тоже правда. Ты жива. И ты можешь выбрать, что делать с этим. Можешь лежать здесь. Можешь плакать. Можешь ненавидеть. Это твоё право. Но рано или поздно — ты должна решить. Зачем ты жива. Для чего. Для кого.

Я не ответила. Я не знала ответа. Я не знала, зачем я жива. Я не знала, для чего. Я не знала, для кого.

— Я не тороплю, — сказал он. — У тебя есть время.

Он встал. Плавно. Тихо. Я смотрела, как он поднимается. Как его тело двигается. Как вода. Как шёлк. Как тень. Как кошка. Он не шумел. Совсем.

— Как вас зовут? — спросила я. Голос хриплый. Чужой.

Он остановился. Повернулся. Зелёные глаза. Кошачьи. Смотрели на меня. В упор. И я почувствовала — снова — ниточку. Тонкую. Тёплую. Которая не рвалась.