Книга Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход, страница 74 – Эльхан Аскеров

— Ты, сын, не говори о том никому. Даже матери не говори. Не надо ей той беды. Она и так едва ума не лишилась, когда тебя стукнуло. Грешным делом думал, что овдовею. Она ж у нас баба с характером. На людях выть да плакать не станет. Знаю, что всё на сеновал бегала. А мне ей и сказать было нечего. Сам понимаю, что вроде как утешить надобно, а сказать нечего. Ведь одному богу известно, выживешь ты или помрешь. Вот и молчал, как сыч.

— Уймись, бать, – тихо выдохнул Матвей. – Выжил ведь. Чего ж теперь-то? А мамке я не скажу ничего. Прав ты. Не надобно ей такого знать.

Голос парня дрогнул. Матвей отлично помнил, что Настасья – его прапрабабка, но в данном случае это ничего не меняло, и беды он ей хотел меньше всего. Пусть и дальняя, а всё равно родня. И не будь её, не было бы и его самого. Матвей помнил, как дед однажды рассказывал, сколько казачьих родов пресеклось во время революции, гражданской войны и расказачивания. Тряхнув головой, чтобы хоть как-то отогнать мрачные мысли, парень присел на кошму и, глядя на отца снизу вверх, тихо спросил:

— Бать, а другие родичи далеко от нашей станицы живут?

— Мало их осталось, сын, – вздохнул казак в ответ. – Две ветви так и вовсе пресеклись. Так что нас, Лютых, всего двое осталось. Ты да я. Остальные – бабы.

— Потому ты меня заставил серьгу носить, – понимающе кивнул Матвей.

В прежней жизни он к подобным украшениям у мужчин относился равнодушно. Более того, для себя самого он ничего подобного даже и в самом страшном сне не видел. Но после разговора на казачьем суду был вынужден стерпеть прокол уха и носить серебряную серьгу. Хотя для него, как для пластуна, такая блестяшка была сродни мишени на лбу.

— Надо так, сын, – кивнул кузнец. – С серьгой о тебе всякий поймёт, что ты один сын в семье и беречь тебя надобно. А это не шутка совсем. Таких воев завсегда примечали. Не должны роды казачьи пропадать.

— Ну, раз две наших ветви пресеклись, выходит, не особо она и помогает, – не сумел промолчать Матвей.

— Зря ты так. Те бои жаркие были. Страшные. В такой схватке уж как бог рассудит. А род наш древний. Пращур в эти степи ещё до долгогривых пришёл.

— Погоди, это ещё до крещения Руси? – растерянно уточнил Матвей.

— До него, – кивнул Григорий. – Ещё с хазарами тут резался, прежде чем род свой начать. Потому и зовут нас родовыми. От роду мы казаки.

— От оно как, – протянул Матвей, растерянно ероша себе чуб.

Откуда взялся этот жест, он так и не понял. В прежней жизни он никогда так не делал. Но и такого роскошного чуба тоже не носил. Так что теперь он и сам не понимал, с чего вдруг принялся теребить его, когда о чём-то задумывался.

— Ты, сын, спрашивай, раз уж не помнишь ничего, – поощрил его Григорий. – Нам с тобой своего рода стесняться нечего. За нами добрые вои стоят. Те, кто завсегда землю эту защищал. Да и мастера были не хуже. Так что ты думай, и ежели чего нового придумаешь, сразу рассказывай. Сказано, пробовать станем. А за других не думай. Есть чем им ответить.

— Добре, бать. Скажу, – кивнул Матвей, отлично понимая, что без поддержки отца всё равно ничего серьёзного сам сделать не сможет.

— Ложись спать, Матвейка, – докурив, посоветовал кузнец. – С утра серьёзный торг начнётся. Народу, похоже, на ярмарку много приехало. Только успевай поворачиваться. А нам с тобой ещё коня присмотреть надобно. Так что отдыхай. Утро вечера мудренее.