Книга Одиночка: Одиночка. Горные тропы. Школа пластунов, страница 222 – Эльхан Аскеров

Расставив все так, чтобы ни один кувшин или бутыль не оказались на высоте, он запер сарай и, с удовольствием вдыхая свежий горный воздух, поплелся домой. Уже обойдя комендатуру, парень услышал голос, окликавший его по имени, и, остановившись, удивленно оглянулся. К нему, широко улыбаясь, спешил не кто иной, как вольноопределяющийся Митя.

— Здравствуй, Елисей, – поздоровался тот, подойдя.

— И тебе не хворать, барич, – хмыкнул Елисей, которому этот человек стал резко антипатичен.

— Ты чего? – удивился студент. – Это же я, Митя.

— Вижу. Да только нет у меня желания говорить с тобой, – фыркнул парень.

— Почему? Что я тебе такого сделал? – продолжал недоумевать Митя, словно и не было ничего.

— А за донос твой. Всегда доносчиков терпеть не мог. Так что, прощенья просим, барич, да только недосуг мне с вами языками чесать, – отвесив ему ироничный поклон, Елисей развернулся и двинулся дальше.

— Елисей, погоди. Давай поговорим, – догнав его, попросил Митя. – Да, тот донос я написал. Но я же не знал, что тут, помимо имперских законов, еще и свои есть. И все равно я считаю, что ты не имел права убивать того офицера.

— Да мне плевать, что ты там считаешь, стукач, – нахамил ему Елисей не останавливаясь. – Я человека спасти пытался. Нашего человека. Казака, который один для империи больше пользы принес, чем два десятка таких, как ты, чистоплюев.

— Я не чистоплюй, но война должна вестись по правилам, – вспылил Митя и, забежав вперед, преградил парню дорогу. – Понимаешь, по правилам. Это во всем мире признают.

— Что это? – презрительно усмехнулся Елисей.

— Военнопленных не казнят и не пытают, а после окончания войны возвращают домой! – с пафосом заявил студент.

— Сам-то понял, чего сейчас сказал? – скривился Елисей. – А кого тогда на кол посадили? Или это не казнь и не пытка? Или наш пластун не военнопленным был? Так чего тогда твои любимые европейцы возражать не стали? Дурак ты, Митя, – закончил Елисей и, обойдя растерянно замершего студента, двинулся дальше.

— Да, османы часто ведут себя, словно дикари. Да и горцы от них не далеко ушли. Но это не значит, что мы должны поступать так же, – снова обежав парня, принялся спорить Митя. – Да пойми ты, это не по-человечески. Не по-божески, наконец.

— И снова дурак, – фыркнул Елисей. – Что османы, что горцы, прежде всего, доблесть почитают. И ежели человек перед казнью у них в ногах не валялся и жизнь свою не вымаливал, то они его уважают. После смерти, но уважают. А те, кто любой ценой шкуру свою спасти пытаются, у них рабами становятся. А раб в тех местах, почитай, то же животное, только речь имеющее. Ты, прежде чем доносы писать, изучил бы нравы местные. Хотя, думаю, тебе в том смысла нет. В общем, не о чем нам говорить больше, Митя. Ступай себе с богом. Что сделано, то сделано, и теперь уж не исправишь. Нет тебя для меня больше.

— Значит, теперь ты меня и знать не желаешь? – сопя, словно разозленный бычок, спросил Митя. – А как же просьба маменькина? Думаешь, я не знаю, о чем она тебя просила?

— А я ее уже выполнил. Коменданту поклонился, попросил тебя из штаба одного не выпускать. Вот ты всю осаду там и просидел, – презрительно усмехнулся Елисей. – А более я ничего сделать и не могу. Так можешь маменьке и отписать.