Книга Комната грёз, страница 44 – Алекс Андрович

Стёрли из бытия.

Я несколько раз пытался её искать. Не героически, не красиво — скорее унизительно и упрямо. Проверял городские базы, архивы фотошкол, старые реестры аренды мастерских. Находил следы, которые тут же становились чужими. В одном списке была София Мартынова, родившаяся на десять лет раньше. В другом — София без фамилии, автор серии фотографий «Люди, которых нет». В третьем — пустая строка между двумя именами, словно её аккуратно вырезали, оставив место для фантазии.

Однажды я зашёл в ту самую кофейню у окна. Бариста не помнил её. Стол был занят подростком в линзах дополненной реальности, который улыбался кому-то невидимому. Я спросил про девушку с камерой. Он пожал плечами и сказал, что сейчас с камерами ходят только фанатики.

На стене кофейни висела новая фотография. Раньше её там не было. На ней был пустой стол у окна, две чашки кофе и мои часы, лежащие между ними циферблатом вверх.

Я решил купить этот снимок. Бариста сказал, что он не продаётся. Потом посмотрел в систему и удивился: оказалось, фотография уже оплачена. На чеке было моё имя.

Иногда мне казалось, что всё происходящее и есть то самое доказательство, о котором София когда-то говорила. Иногда — что это ловушка. Иногда — что я окончательно сошёл с ума.

Удивительно, но последний вариант пугал меньше остальных.

* * *

Только Ева продолжала приходить. Не каждый день. Не в каждой версии мира, но всегда была рядом, когда становилось особенно тяжело. Когда она была мне нужна.

Иногда перед её приходом появлялись другие. Лера — не как призрак и не как копия, а как короткая вспышка памяти: рука на дверном косяке, смех из ванной, чашка с тонкой трещиной, оставленная на подоконнике. Она никогда не говорила ничего важного. Только обычные слова. «Не забудь купить хлеб». «Закрой окно, дождь начинается». «Ты опять заводишь часы слишком резко».

Воспоминания о Софии приходили иначе. Через фотографии. Я находил снимки в карманах, в книгах, на столе, хотя не помнил, чтобы печатал их. На одном была пустая набережная после дождя. На другом — мой затылок у окна кофейни. На третьем — Ева, сидящая в театре под разбитым куполом. Если долго смотреть на последний снимок, казалось, что Ева вот-вот повернётся и увидит фотографа.

Однажды на обороте снимка появилась строчка почерком Софии: «Если нас нельзя доказать, нас всё равно можно помнить».

Я не знал, была ли это её записка, сообщение системы или моя собственная попытка не сойти с ума. Но хранил её рядом с часами.

Иногда мы гуляли вдоль океана. Иногда сидели молча и просто смотрели на горизонт.

После таких находок я возвращался к Еве не за ответами, а за тишиной. Мы сидели на берегу, и она не спрашивала, что я нашёл. Иногда это было милосерднее любой честности. Океан шумел ровно, но в этом ровном шуме появлялись чужие голоса: смех Леры, спокойные интонации и короткое «смотри» Софии перед тем, как она поднимала камеру.

— Они здесь? — спросил я однажды.

Ева долго молчала.

— Не так, как ты хочешь. И не так, как боишься.

— Странный и неопределённый ответ.

— Зато, возможно, единственный безопасный.

Она взяла горсть песка, и он просыпался между пальцами тонкой тёмной струёй. Каждая песчинка блеснула на закате, как крошечный экран.

— Я думаю, память не хранит людей целиком, — сказала Ева. — Она хранит способы, которыми они меняли нас. Может быть, поэтому система и запуталась. Она пыталась восстановить человека по следу, а след иногда живее портрета.