Книга Комната грёз, страница 38 – Алекс Андрович

— Я тоже так подумала.

София поставила видео на паузу.

— Но потом просмотрела ещё двадцать семь файлов.

Она сглотнула, пытаясь из последних сил удержать подступившие слёзы.

— Во всех были мы.

Я снова посмотрел на экран.

— Это невозможно.

— Возможно, — тихо ответила она. — Если кто-то украл у нас часть жизни. Или всю.

На кухне стало очень тихо. Настолько тихо, что собственное сердцебиение оглушало.

— Посмотри вот это.

Она нажала воспроизведение.

На записи мы сидели рядом на диване. София показывала мне фотографии. Я держал её за руку, аккуратно поджимая и поглаживая пальцами ладонь. Обычный жест, но он выглядел таким привычным, настоящим, повседневным.

Последнюю фразу на видео я говорил Софии абсолютно непринуждённо, даже шутливо, но в ней всё же чувствовался страх потери самого дорогого:

— Если однажды всё сотрут, обещай, что снова найдёшь меня.

Перед этой записью были ещё две. Мы посмотрели их молча.

В первой комнате сидела молодая женщина. Камера показывала её сверху, как лабораторное животное в стеклянном боксе. Женщина смеялась и плакала одновременно, потому что на пустом стуле напротив неё кто-то невидимый сказал фразу, которую знал только её погибший брат. Оператор за кадром попросил завершить сеанс. ГИР ответил текстом на экране: «Резкое прерывание вызовет страдание». Тогда ещё все считали это удачной имитацией заботы.

Во второй записи мужчина лет сорока говорил с девочкой на берегу озера. Девочка рисовала палкой круги на мокрой земле. Мужчина спросил, настоящая ли она. Девочка подняла глаза и сказала: «Ты задаёшь этот вопрос, потому что боишься ответа, а не потому что хочешь его знать». Через секунду запись оборвалась.

София отвернулась первой.

— Они все доходили до одного и того же, — сказала она. — До выбора.

— До Двери. — внезапно я вспомнил фразу Кирилла.

Это слово повисло между нами. Даже кухня будто стала тише. Холодильник перестал гудеть, и в этой паузе я услышал часы. Тик. Тик. Тик. Они продолжали идти, упрямо и независимо, как маленькое сердце, которому всё равно, верит ли в него мир.

— А если Дверь не выход? — спросила София.

— Тогда что?

Она помедлила, глядя не на меня, а сквозь — туда, где грань между мирами истончалась до звона в ушах, до вкуса статического электричества на языке.

— Что-то обратное. Не бегство в следующую симуляцию, не попытка взломать код реальности, а... Принятие, согласие.

Я посмотрел на неё, впитывая каждую тень под её ресницами, каждую микротрещинку на губах.

— Согласие с чем?

— С тем, что ты больше не сможешь доказать ничего до конца. Ни меня. Ни её. Ни себя. — София сделала крошечную паузу, за которую, казалось, перед глазами мелькнула целая прожитая жизнь. — Знаешь, в этом и кроется жуткая ирония: мы — единственные свидетели собственного существования, но нашему свидетельству нет цены, потому что мы всегда находимся внутри системы. Ты можешь бесконечно открывать эти Двери, проверяя, где заканчивается сон и начинается явь, но в тот момент, когда ты задаешь вопрос «реален ли я?», ты уже проиграл, потому что самой постановкой вопроса ты допускаешь возможность собственной нереальности. Настоящая смелость — это не поиск доказательств, а решение, принятое без них. Мы любим не потому, что уверены, а потому что выбираем верить. Даже если «верить» — это просто химия. Даже если «химия» — это просто код.