Книга Сто мелодий из бутылки, страница 131 – Сания Шавалиева

Иголка тараторила по ткани и в какой-то момент присела, выпустила отработанное масло, нитка моментально пропиталась, протянулась по ткани чёрной кометой.

— Да чтоб тебя! – останавливалась Гульназ, потом долго распарывала, протирала, вдевала чистую нить.

Наладчик спал на скамейке в подсобке, повернувшись боком, подогнув колени.

— Ты? – тыкала ему в лицо тканью с грязной строчкой. – Ты, зараза!

Наладчик тихо мычал, не размыкая век, тянул на голову выцветшую фуфайку. Гульназ прислушивалась к его возне. Потом шла к мастерице.

— Светлана Филимоновна. Вот, смотрите. Уже три покрывала испортила, – предъявила она ткань и комок кружев. – Я так больше не могу. Колька дрыхнет, пьяный.

Светлана Филимоновна понюхала ткань.

— Зачем скипидаром заправила? Ты же знаешь?

— Да не я это. Машкина машина. Поменялась с ней, она ж беременная, запах не выносит.

— Пошли.

Машка сидела за оверлоком. Растопырив локти, плотно прикрывалась от постороннего взгляда.

— Маш, – тихо позвала Светлана Филимоновна, но этого хватило, чтобы Машка вскочила.

— Вы чего?

— Тихо, тихо, – словно от холода, поёжилась мастерица и тут заметила на столешнице ткань. – Что это? – Развернула, встряхнула.

— Пододеяльник детский, обметать принесла. Нельзя, что ли?

— Обметать можно. Я спрашиваю, что это? – мастерица ухватилась за хвост не до конца пришитых кружев. – Откуда это?

— Это моё. Моё. В магазине вчера купила.

Зря, конечно, сказала про магазин, посочувствовала Гульназ бесхитростности Маши. Такие кружева в магазине не достать, только по великому блату, из-под прилавка. Но если мастерица так реагирует, значит, и по блату не достать.

— Ты у меня по статье пойдёшь!

Мастерица стала нервно выпарывать кружева, наматывая на кулак.

— Это моё! – взвизгнула Маша, попыталась вернуть пододеяльник. – Я вчера купила, вон Любка докажет. Правда, Люб? Мы ж вчера с тобой целый час стояли в очереди.

Мастерица на секунду молча уставилась на Гульназ, заметив её растерянный вид, с силой оторвала остаток тесьмы.

Маша тихо застонала, ухватилась за низ живота.

— Вот только поэтому, – показала мастерица на живот Маши, – оставляю тебя в живых. А я-то думаю, почему у Машки совсем нет отходов? А она приладилась. Вот стерва! – Светлана Филимоновна шла по цеху, по рядам между машинок, размахивала руками, шумно дышала тяжёлой грудью. Вдруг услышав непонятную тишину и поняв, что цех стоит, разоралась во всё горло: – Чего уставились? Работайте!

Когда за мастерицей дверь в каптёрку захлопнулась, Маша обернулась к Гульназ.

— Ты меня сдала?

— Ты дура?

— Захлопнись, – наступала Маша на Гульназ. – Это ты дура! Я скоро твоей дочке рожу братика или сестрёнку…

…Гульназ проснулась с ощущением, будто в голове живёт крокодил и тихо пожирает её мозг. Она повернулась на другой бок, носом уткнулась в пыльный ковёр на стене, натянула одеяло на голову. Не размыкая век, пыталась развидеть утиную походку Машки, как она, громко хохоча и широко виляя задом, шла среди ухмылок и презрительных взглядов, которые предназначались Гульназ. Она только вторую неделю как вышла из декретного отпуска и не узнавала цех, фабрику, девчонок. Словно по углам образовалась чёрная плесень, всё металлическое охватила ржа, а воздух переполнился смертельным вирусом презрения, зависти и недовольства. Все девчата угрюмые, молчаливые, словно шили не пододеяльники с весёлыми кружевами, а саваны с пятнами тлена.