Книга Тайна Папы О, страница 66 – Сания Шавалиева

— В царскую ложу ещё никто не проходил.

— Ну что ж… — Игорь Модестович сразу оживился. — Тогда прошу вас. Но предупреждаю: если появятся владельцы билетов, вам придётся освободить ложу.

— А куда мы тогда? — спросила Ка О.

— Ко мне, — сказал режиссёр. — В осветительную будку. Там тесно, жарко, пахнет пылью и проводами, зато видно почти всю сцену. Романтика театра!

Ор просиял.

— Я согласен!

— Ты согласен даже на чердак или люстру, — заметила Ка О. — Лишь бы были кнопочки и провода.

— А там есть? — с надеждой спросил Ор у режиссёра.

— Есть, — серьёзно ответил Игорь Модестович. — Но трогать нельзя.

— Жаль, — вздохнул Ор.

Все заметно повеселели.

Все, кроме Папы О.

Он стоял на ступенях, бледный и напряжённый, и смотрел то на Анну Погудину, то на двери театра, словно выбирал, что опаснее.

— Может быть, всё-таки домой? — слабо предложил он.

— Ну право слово, я не узнаю вас Ваше Величество, — сказал Клинт и поклонился. — Спектакль начинается.

— Клинт, я бы предпочёл…

— Потом предпочтёшь, — добродушно перебила его Мама О и взяла мужа под руку. — Посмотри, как все замечательно устроилось. Тебя знает и любит народ. Разве это плохо?

И прежде чем Папа О успел придумать новое возражение, Мама О почти затащила его внутрь театра.

Ка О шагнула следом.

Тёплый золотой свет обнял её с головы до ног. Где-то впереди снова прозвучала флейта, будто кто-то невидимый звал её из самой глубины сцены.

Ка О остановилась на пороге.

На миг ей показалось, что театр узнал её.

И ждал.

Спектакль начался на двенадцать минут позже.

Ка О, конечно, понимала: театр, искусство, высокие материи, все дела. Но когда ты сидишь в этой чертовой ложе уже почти четверть часа, слушаешь, как кто-то внизу кашляет с надрывом умирающего, а сзади какая-то дама шуршит программкой так, будто пытается развести костер, — начинаешь относиться к искусству несколько прохладнее.

Анна Погудина вышла на сцену под овации.

И надо отдать ей должное — преобразилась она знатно. Вот вроде только что была обычная женщина, которую можно представить в очереди за хлебом, ругающей продавщицу за черствую булку, а тут — бац! — трагическая героиня. Глаза горят, подбородок дрожит, голос такой, будто у нее прямо сейчас сердце вынимают чайной ложкой.

Зал замер.

Ну, почти. Кто-то все-таки продолжал сопеть. Один мужик в партере, кажется, боролся со сном и пока проигрывал.

Семья О заняла ложу полностью. Ка О устроилась у перил и внимательно разглядывала зал. Мама О напряженно сидела рядом.

Папа О на сцену смотрел плохо.

Нет, формально — смотрел. Глаза туда направлены, лицо изображало культурный интерес, осанка приличная. Но по факту он больше косился на жену, потом на Ка О, потом на сыновей. На дочь же он смотрел с особенной тоской. Такой липкой, тяжелой тоской, от которой даже Ка О становилось не по себе.

— Все хорошо? — тихо спросила Мама О.

Спросила, между прочим, не в первый раз. И даже не в пятый.

— Я тебя не узнаю, — добавила она.

Папа О дернул щекой. Он старательно держался, но внутри у него маленький нервный оркестр играл похоронный марш.

— Я хочу уйти, — наконец сказал он.

На сцене тем временем Анна честно страдала. Даже слишком честно. Она заламывала руки, смотрела куда-то в пустоту, голос у нее то дрожал, то срывался. Дамы в партере всхлипывали и промокали глаза платочками. Мужчины кряхтели, ерзали и украдкой поглядывали на часы. Все как положено. Высокое искусство.