Книга Пепел золотой птицы, страница 86 – Анастасия Логинова

Потому Кирилл Андреевичу даже сравнил записку с блокнотом, что был у него при себе. Качество и сорт были похожи весьма и весьма, но нет, листы определенно были разных фабрик… На его бумаге имелась специальная филигрань, указывающий, что бумага сия произведена исключительно для Санкт-Петербургского университета. На бумаге же «друга» филиграни не нашлось – вовсе никакой. Правда, край листа был оторван. Весьма аккуратно, но все же кустарно – ножницами. Может, как раз филигрань и пытались уничтожить?

Кирилл Андреевич не делал на то больших ставок, потому как, если филигрань и была, то принадлежать могла какому угодно учреждению, не обязательно университету. Но решил все же, при случае, непременно спросить у Саши, нет ли в окружении Татьяны Тарнавской кого-то из профессуры? Мало ли. Если, конечно, еще увидит ее в Зубцове – он ведь настоятельно просил ее уехать.

А потом, вновь отвлекшись от записок, Кирилл Андреевич подумал, что Сашеньку он непременно еще увидит… Если он хоть сколько-нибудь хорошо узнал эту девушку, то Зубцов она не покинет. Нет. Вопреки здравому смыслу. Ей важно доказать – себе ли, Кошкину, покойной матушке или кому еще – но непременно важно доказать, что она на что-то способна. На большее, чем то, что она уже умеет и что считает маловажным и слишком простым. Чувство это было совершенно иррациональным, но, увы, знакомым и Воробьеву. Он сам страдал подобным чувством, когда, к примеру, оставил Университет после разрыва с женой да вознамерился вдруг сделать карьеру в полиции… Хорошо, что вовремя одумался да вернулся в тихую свою лабораторию, где ему самое место.

А Саша, должно быть, и впрямь поедет в тот монастырь… не зря же она и в лице переменилась, когда он его упомянул. И, право слово, если не его, то хоть этого Алексея Игнатьевича взяла бы для защиты…

От дальнейших терзаний, к счастью, отвлек разговор меж Сапожниковым и отцом Михаилом, сделавшийся, внезапно интересным. Заговорили о Тарнавских.

— Все спросить у вас хочу, Сергей, как Ольга Ивановна поживает? – поинтересовался, отпивая чай, батюшка. – Как Тарнавские? Все ли домашние в здравии?

— Все в здравии. Передам непременно, что вы спрашивали! – живо ответил Сапожников. Вопреки же сказанному – вздохнул неимоверно тяжко и с заминкой договорил: – за Оленьку лишь переживаю. Сестра ее… не по нраву ей ни я, ни наша свадьба. Она того и не скрывает. Мол, и сословия не то, и работаю чересчур много.

— Это Татьяна вам так сказала? – удивился батюшка.

Кирилл Андреевич даже отложил письма, что все еще держал в руках, и поглядел на них заинтересованно.

— Не мне, конечно же: то Оля пересказала. Говорит, Татьяна Ивановна даже сына какого-то купца все подсаживает к ней за ужинами. Свести пытается, что ли. А Оленька ее слушает, верит всем сердцем. В шутку, конечно, но попеняла мне, что ежели я о ней не забываю, то другие ухажеры мигом найдутся…

На Сапожникове лица не было, когда он сказал последнее. Признаться, тогда Кирилл Андреевич даже пожалел товарища: неведомую эту Оленьку, он, похоже, в самом деле любил.

— Да вы в голову не берите, Сергей, это Ольга Ивановна не со зла – про ухажеров, – степенно отозвался отец Михаил, покуда Воробьев усиленно думал, что бы сказать, да как поддержать.

Что Сапожников чувствует – он понимал прекрасно. Однако находить нужные слова сроду не умел…