Онлайн книга «Пепел золотой птицы»
|
Что бы там ни было, с Сашей она отчего-то не поделилась. Кошкин не понимал даже, откуда Татьяне известно крестильное имя Светланы – Фотиния. Тем более что знакомство с Громовой Светлана в разговоре с Сашей всячески отрицала. Говорили Воробьев с Кошкиным часа полтора, не меньше. А после решились все же заглянуть в комнаты Татьяны Ивановны. Полиция им не препятствовала ни в чем: стражники без толку разгуливали по дому, дивясь богатой обстановке, да недоумевали, зачем их вызвали, коли никто не умер… Мужчины – муж Тарнавской и дядюшка Игнат Матвеевич, терпеливо дожидались в соседствующей со спальной комнате. Хмурые, по виду и словом друг с другом не перекинулись. Кошкин молча смерил их обоих взглядом, размышляя, кто бы из них мог сделать тот выстрел из охотничьего ружья… А после без лишней деликатности тихо приоткрыл дверь в спальную. * * * Тарнавская, свернувшись калачиком, лежала в собственной кровати, куда ее перенес еще Воробьев, покуда та была в беспамятстве. У изголовья глотала слезы и причитала Ольга. Подле Татьяны гладила ее по плечам и успокаивала Александра Васильевна. Вошедших мужчин, кажется, лишь она одна и заметила. Доктора были прежде, да только что уехали: жизни Тарнавской, судя по всему, ничего сейчас не угрожало. Хотя она все еще была невероятно бледной и отрешенной. Никого, казалось, не замечала, даже Соболевой. Однако рассказывала ей что-то очень тихо и почти монотонно: — Она знала, что я люблю эти конфеты – фабрики Эйнема, пралиновые. Еще с детства любила. Мы жили бедно, батюшка редко баловал такими конфетами. А Тата из любви ко мне привозила. Угощала… А теперь? Как же она ненавидит меня. О, боже!.. Губы ее задрожали, и, то ли от нахлынувших разом чувств, то ли от понимания, что сказала лишнее, Тарнавская закрыла лицо руками, прячась от всех; попыталась отвернуться. Плечи ее тряслись в беззвучных рыданиях. — Татьяна Ивановна… Тата, – ласково, сама чуть не плача, заговорила с ней Соболева, – прошу, расскажите нам все. Степан Егорович здесь, он вам непременно поможет! Вы бы знали, как он мне помог – ничуть бы не сомневались… Соболева окончательно смутилась, сказав это – но слова возымели эффект. Тарнавская живо прекратила плакать. Вскинула голову: — Он жив? Степан Егорович, слава богу! – Она привстала с постели, нашла глазами Кошкина. И правда обрадовалась: – Я так молилась за вас… вы уже на ногах? Как я рада! Да, я расскажу. Все расскажу… пора. Господи, знали бы вы, сколько лет мне это не давало покоя! — Тата, не нужно… – глухо попросил из-за спины Кошкина старший Громов. Она не послушалась: — Нет, дядюшка, не мешайте! Все равно скажу! – Молящим взглядом посмотрела на Кошкина и призналась: – Мое имя при рождении Наталья Яковлевна Ярицкая. По мужу я Тарнавская… если мой супруг, конечно, теперь не откажется от меня. Анатоль, милый… Она перевела взгляд на мужа, тоже стоящего где-то позади. Протянула к нему руку. Оглянулся и Кошкин. Тарнавский же, в отличие от Громова, встревать в разговор не собирался. Глядел на супругу недоверчиво, недобро. Разочарованно покачал головой и, не ответив на ее жест вовсе никак, лишь отошел еще дальше да отвернулся. — Я понимаю, Анатоль… я все понимаю, – без голоса произнесла ему в спину Тарнавская. – Что до настоящей Татьяны – она была мне как сестра. Прости, Оленька, тебя я тогда еще не знала, а ближе Таты у меня никого не было. |