Онлайн книга «Влюбленная. Гордая. Одинокая»
|
— Еще как наводит! – четки в руках Анвара стучат быстрее. – Вопрос в том, зачем она это сказала? Наверняка ты не спрашивал о Чернове, так как подозревал Боголюбова. Я прав? Винник виновато опускает голову и согласно кивает. Убийца крутился у него под носом, а он занимался черт-те чем! Черт знает чем – столько времени! — Анвар, я сейчас оформлю приказ об аресте Чернова. Поедешь со мной на задержание? – в голосе капитана слышатся решительность и злость к преступнику. И, пожалуй, капля вины к самому себе… — Конечно, – отвечает Гиреев и тянется за курткой. – Не забудь договориться с судьей о внеплановом слушании дела. Глава 28 Люба Человек – удивительное существо. Он привыкает ко всему, устает бояться, смиряется, подстраивается. Мимикрирует… Нехорошее слово, обозначающее в моем понимании лицемерие. Я перестала бояться будущего, смирилась с окружающей действительностью и ролью матери-одиночки. Буду жить, как тысячи женщин во всем мире, и растить малыша, изредка вспоминая его папашу. Хотя нет, вру – каждую секунду вспоминая… Голос Винника в динамике не вызывает привычного дрожания коленок и ледяного, царапающего нутро страха. Мне правда все равно… Большее унижение, чем я пережила в суде, сложно представить. — Любовь Петровна, суд назначил внеочередное заседание по ходатайству прокуратуры, – говорит он взволнованно и сбивчиво. Прошло только семь дней. Выходит, у следствия появились новые факты, доказывающие вину Боголюбова или, напротив, оправдывающие его. — Конечно, Сергей Владимирович. Если мои показания необходимы, я… — Еще как нужны! Сбрасываю звонок дрожащими пальцами, боясь поверить в чудо… Слишком рано и неправдоподобно. Плевать, как оценят мой наряд близкие Мира: удобство и комфорт сейчас для меня важнее всего. Высоким шпилькам я предпочитаю сапожки на низком каблуке, а брючному костюму с тугим поясом – вязаное женственное платье до колен. Не поверите, я даже краситься не могу. Внутри меня живет некий чувствительный радар, улавливающий запахи и заставляющий тело откликаться тошнотой. Пудра, румяна, помада – абсолютно все вызывает рвотный рефлекс. Паркуюсь возле суда и впархиваю через широкие двери в просторный холл. Стряхиваю снег с шапки и меховой опушки капюшона, столкнувшись в гардеробе с Александрой Георгиевной. Впервые вижу подругу такой подавленной и виноватой. Она неловко, словно опасаясь немилости, сжимает мое предплечье и шепчет глухо: — Прости меня, Любочка. Не думала, что тебе придется пережить такое… — Вы не виноваты, Александра Георгиевна. Это все этот… мерзкий адвокатишка. А вы, вы… — Я им дам «психически больная»! – потряхивая кулаком в воздухе, шипит Савская. – Ты у меня самая здоровая, Любаша! Всем бы такими стойкими быть! Оптимистичными, смелыми, сильными! Мне хочется закрыть глаза, чтобы спрятать бурлящую в них боль… Потому что вид Мира, сидящего в клетке и закованного в наручники, ничего, кроме боли, не приносит. Как столкнувшиеся метеориты, наши взгляды друг на друга взрываются новой порцией ослепительной боли. Я глубоко вздыхаю и опускаю глаза в пол… Савская по-дружески поглаживает меня по плечу и тихонько охает. Слова прокурора Федора Линчука заставляют меня встрепенуться. Хочется хорошенько прочистить уши и попросить его повторить. Это точно говорит сторона обвинения? |