Книга Дом в Мансуровском, страница 122 – Мария Метлицкая

Свобода наступала после шести, когда расходились врачи и на посту оставалась дежурная сестра. Среди сестер тоже были хорошие и не очень. Первые иногда присоединялись к больным, вместе пили чай и сплетничали. Особо болтливые рассказывали истории о пациентах, смешные и трагические, на трагических девочки плакали. Плохие медсестры ровно в девять разгоняли больных по палатам. Дни уже не тянулись, как старый, подсохший клей, но домой хотелось невыносимо. После отбоя Маруся думала об Алеше. Через три недели он придет в пустую квартиру. И объятий не будет, и поцелуев, и поглаживаний по животу, и бесконечных разговоров, и ночного шепота… Конечно, он приедет в Москву – в этом Маруся не сомневалась. Приедет и уедет. Сколько он пробудет здесь и что будет дальше?

Про «дальше» лучше не думать. Слово это она возненавидела. Какое счастье, если Алеша примет волевое решение, чтобы она возвращалась домой.

Где ее дом? Какие отвратительные мысли лезут в голову. Как это где – рядом с мужем, в военном городке на берегу Кольского залива, в семейном общежитии, в квартире на втором этаже, дверь направо. В комнате с видом на бухту Ягельная Губа.

Любимый Мансуровский – это детство, Ася, папа и Юлька, школа – в общем, счастье. Счастье, которое в прошлом.

Она отвечает за свои слова и свои поступки. Родится ребеночек – Маруся машинально погладила живот, – и она уедет в поселок. Через месяц, не раньше, раньше опасно.

Или через полтора, когда малыш немножко окрепнет. А перед Юлькой надо бы извиниться. Сколько раз она перед ней извинялась? Миллион. А Юлька? Тысячу раз обижала Марусю и ни разу не извинилась. Маруся всхлипнула от обиды: «Ну и черт с ней. Тоже мне, героиня! Юлька у нас всегда героиня. А в этот раз я извиняться не буду, я беременная, а значит, нежная и ранимая. Нет, не буду, перебьется».

Через две недели, как ни носила себя Маруся, словно хрустальную вазу, у нее появились неприятные ощущения, и перепуганная Ася вызвала по телефону такси. Испуганный профессор просил сердечные капли. Ася отсчитывала капли, и Маруся видела, как дрожали ее руки. Папа тер левую половину груди и тихо постанывал. Ася позвонила еще и в «Скорую».

Первым пришло такси, и Маруся решила ехать одна.

— Доеду, – заявила она перепуганной Асе, – спокойно доеду, я не маленькая!

Ася возражала и пыталась дозвониться до Юли, но той не было дома.

Наконец приехала «Скорая», и в дверь ввалились два здоровенных мужика, врач и фельдшер. В квартире запахло табаком и носками.

Поморщившись, Маруся взяла сумку со сменой белья и тихо вышла на лестницу. «Главное – папа, – думала она, гладя себя по напрягшемуся, твердому животу, – а я как-нибудь доеду».

На следующий день Мария Родионова родила девочку. Ах, какая же прелесть была эта малышка! Девочкой восторгались врачи и медсестры, санитарки и пациентки. «Значит, мне не кажется, что моя дочка красавица, – разглядывая, затаив дыхание, дочку, размышляла Маруся. – Она и вправду красавица. Нежные золотистые завитки, темные, словно нарисованные, бровки, прямой носик, ярко-красные, словно малинки, губки и огромные фиалковые глаза. А какой осмысленный взгляд!»

Через пять дней Марусю и девочку выписывали.

В предбаннике родильного отделения стояла встревоженная, бледная как полотно Ася и красивая, как с картинки, Юля, новоявленная тетка. Красный пиджак с золотыми пуговицами, белые брюки, распущенные блестящие волосы, горящие черные глаза.