Катя собралась выключить свет в гостиной, как ее взгляд упал на лежащий у двери ридикюль — раскрытый, развалившийся, улегшийся, как старая усталая собака.
Завтра он отправится на помойку. Квитанции по квартплате, записки, рецепты — кому это нужно? Остатки человеческой жизни.
А письма! Катя их не прочла. Может, не стоит читать? Неужели ей так интересны подробности чужой судьбы?
Катя вертела в руках три конверта, перетянутые бечевкой от торта — она помнила, как ей всегда не хватало терпения развязать мелкие накрученные узелки и как она злилась. А мама смеялась: «Развязывай! Разрезать легко, а ты развяжи! Так вырабатывается терпение, потрудись — и получишь торт!»
Глупость, конечно, зачем терять время? Вздохнув, Катя рванула веревку, и она, ветхая, тотчас порвалась.
Надписи на конвертах были истерты, кое-как, еле-еле, с большим трудом можно было разобрать некоторые буквы.
«Г. Москва, ул. Гиля…» — номер дома и квартиры нечитаемы. Улица Гиляровского?
Фамилия стерта, а вот начало имени сохранилось — «Эмил…».
Катя достала письмо из конверта.
Дорогая моя Эмми, прекрасное и наивное дитя!
Ты беспокоишься обо мне, а это напрасно. Все равно ничего не исправить. Диагноз мой подтвержден и сомнению не подлежит, в заключении три подписи: профессора Гадимова, профессора Стрешневича и академика Куралева.
Кто посмеет возразить этим столпам? Выше их только Бог.
Все мнения сошлись, дискуссий не было, ибо дискуссия невозможна. Как и третья операция. Гадимов вяло пытался, но его перебили — зачем мучить больного?
И вправду, зачем? Знаешь, Эмми, а ведь я почти готов. Как понимаешь, без «почти» в таких случаях не бывает.
Ну что делать. Значит, такая судьба. А с судьбой воевать бесполезно.
Разумеется, видя мое растерянное и расстроенное лицо, они неумело пытались меня утешить, а я улыбался. Наверное, троица мудрецов решила, что я дурачок. Бога ради. Видела бы ты их лица! Ну а дальше пошло — Крым, санаторий, съемная квартира, потом опять санаторий, минимум на полгода, но главное — сухой крымский воздух, степь, море ну и так далее.
Конечно, кумыс, здоровое питание и многочасовые прогулки.
Словом, все давно известно, пластинка заезженная и точно не в моем случае — все проходили!
Да и где на все это: бесконечные санатории, съемное жилище, здоровое питание — взять деньги? Цены там, разумеется, аховые, смешные, особенно в сравнении с московскими, и все же. Да, пару раз в год мне положены бесплатные путевки. Но я решил, что откажусь. Пусть воспользуется тот, кому это поможет.
Послушно кивая, я всех внимательно выслушал, тщательно записал профессорские рекомендации — в общем, изо всех сил делал вид, что во все это верю.
Но больше всего мне хотелось послать всех к чертям собачьим и рвануть в «Националь», где меня ждали друзья. Сесть за свой столик, взять графинчик коньяка, горячую, с каперсами, солянку, тарелку осетринки с оливками, черной икорки граммов эдак двести, лимончика с сахаром — и устроить поминки по собственной довольно нескладной и короткой жизни. А что, остроумно! Как ты считаешь?
Да, самое интересное — в коридоре я, как джентльмен, подал пальто Стрешневичу. Симпатичный мужик, молодой, может, чуть старше меня. А он мне на ухо:
— Не слушайте наших советов! Живите так, как вам хочется. Пейте, ешьте, любите женщин. Берите от жизни все. — И похлопал меня по плечу, грустно так подмигнул, мол, держись, старик. Все предопределено.
Ты поняла? Стрешневич оказался самым честным из них. Впрочем, что обвинять остальных — врачебная этика.
Ну и как ты догадалась, дорогая Эмми, я решил следовать совету профессора Стрешневича, наплевав на рекомендации и указания остальных.
Так мне по сердцу.
Я знаю, о чем ты подумала. Просто вижу тебя: нахмуренные брови, сурово сжатые губы. Моя милая Эмми рассердилась. Моя дорогая девочка готова к борьбе. Готова тотчас примчаться и заняться моим здоровьем.
