Книга Незапертая дверь, страница 61 – Мария Метлицкая

Он сел на этот шаткий, неудобный стул, открыл бутылку и отхлебнул из горла. Вид на озеро был необыкновенным. «Аде будет здесь хорошо и спокойно», – подумал он и, шатаясь, пошел домой. Он проспал больше суток в чем был, не раздеваясь и не вставая по нужде. И этот сон был спасением.

Две ночи Калеганов ночевал в Адином доме, теперь уже своем, и это было странно. Назавтра просидел у нее на могиле до заката солнца. На следующий день заказал семидневную мессу, закрыл дом, попрощался с соседями, попрощался и с ней, пообещав вернуться через полгода, и уехал в Москву, где ждали дела.

Все свои обещания он выполнил. Все до одного, включая возвращение в Италию.

Ему сказочно повезло, как считали знакомые. Простой тульский парень сорвал свой джекпот. Повезло? Даже про себя он не мог произнести это слово.

Он искренне горевал по Аде и почти два года не заводил даже краткосрочных романов. Везде: в офисе, в квартире на Кутузовском – все напоминало о ней. Ее вещи он не отдал и не выкинул, считая это каким-то святотатством. Все так и осталось в ее шкафу аккуратно разложенным и развешенным, как было при ней.

И в итальянскую деревушку он ездил два раза в год, подолгу сидел на маленьком зеленом, тихом и уютном деревенском кладбище, рассказывая Аде про себя и дела компании.

Дачу в Кратово Калеганов не полюбил, потому что страстно любил город – огромный, шумный и суетливый, с невыносимыми пробками, удушливым воздухом, хмурым и нетерпеливым народом. Город, который давно стал его.

Да, Калеганов стал москвичом, и у него появились любимые места для прогулок, например парк «Коломенское», Сокольники, переулки у «Кропоткинской» и вокруг Тверской. Появились любимые магазины и торговые центры, кафешки и рестораны, скверы и памятники.

В Тулу он ездил редко – не скучал, да и не по кому было скучать: от родителей он отвык, а Дашки давно не было. Заезжал наспех, без ночевки, выкладывал пакеты с деликатесами, которых и в Туле было навалом, только его старики никогда их не купят – еще чего, не жили богато, нечего и привыкать. Колбаса и картошка, пельмени и квашеная капуста – вот привычный рацион. Осетрину и икру съедали не сразу, пару дней вздыхали и любовались.

— За такие деньги в горло не лезет, – бурчал отец. – Зачем нам все это?

На хельгу, гордость матери, – полированную, с позолоченными ручками, уже почти антикварную, купленную сто лет назад у соседки по случаю и наполненную дешевой посудой и штампованным хрусталем, – Калеганов клал деньги. Хотя точно знал – деньги родители не тратят, а копят. И как ни уговаривай, как ни умоляй, как ни скандаль – все бесполезно. Отец завязал, пить не хватало здоровья, мучили гипертония и сердце. На старости лет стал хозяйственным и, как оказалось, рукастым – мастерил в гараже какие-то табуретки, полки на балкон, чинил соседские стулья – словом, был при деле. Ездил в лес за грибами, на речку порыбачить, а мать все вздыхала: если бы это случилось пораньше, какая бы у них была хорошая жизнь!

Полгода отец ковырялся со стареньким «москвичонком», и надо же, тот запыхтел, поднатужился и, гремя и скрипя, проехал километров пять, после чего, конечно же, встал. Калеганов отогнал старый «москвичонок» на свалку и пригнал из салона новую машину.

Отец страдал по обеим. Старую было жалко, а новую – «Да как я на ней, Дим? Я к такой не привык. Да и вообще страшно!»