Книга Незапертая дверь, страница 37 – Мария Метлицкая

Ты поняла? Стрешневич оказался самым честным из них. Впрочем, что обвинять остальных – врачебная этика.

Ну и как ты догадалась, дорогая Эмми, я решил следовать совету профессора Стрешневича, наплевав на рекомендации и указания остальных.

Так мне по сердцу.

Я знаю, о чем ты подумала. Просто вижу тебя: нахмуренные брови, сурово сжатые губы. Моя милая Эмми рассердилась. Моя дорогая девочка готова к борьбе. Готова тотчас примчаться и заняться моим здоровьем.

Эмми, дорогая! К чему суетиться? Чтобы продлить все это еще на пару месяцев? Ну хорошо, пусть на полгода. Даже на год. Но какой в этом смысл? В последние месяцы бодрости и желаний не ожидается, последние месяцы, дни, часы, минуты – строго постельный режим. Я буду слабеть, чахнуть, таять и гаснуть – в общем, ты поняла. Эмми, золотая моя девочка! Ну согласись, эти никому не нужные, жалкие и убогие потуги обреченного – полная глупость. Медсестры, выдавливающие бодрые, но кривые улыбки, нянечки со скорбными лицами, манная каша и кефир, врачи, отводящие глаза. И каждый из них знает: обречен, обречен, обречен, этот у нас ненадолго.

Я не привык жить немощным, а главное – не готов привыкать.

Нет, главное не это. Главное – смысл действий, смысл выбора. А здесь его нет.

Я знаю наперед все, что ты скажешь. Моя природная лень, мое вечное сибаритство, мой страшенный, зашкаливающий эгоизм. И наконец, моя тяга к плохому. Да, все так, я и не спорю.

Только какой смысл лишить себя напоследок всего, что приятно, любимо и дорого? Для чего? Чтобы сдохнуть на полгода позже в больничной палате, пропахшей лекарствами и аммиаком?

Или я доживу свои дни за привычными и приятными сердцу делами? Да, теми самыми, что всегда тебя смущали – ресторанами, выпивкой, вкусной едой, игрой в карты, бесконечными друзьями – моими лихими попутчиками, ну и всем остальным, прилагающимся.

Нет, дорогая. Я буду жить – доживать, – не меняя привычек. Да, буду наслаждаться и брать от жизни то, что она может дать.

Брать охапкой, горстями, как самая жадная жадина.

И на другое я не согласен.

Не спорь со мной, Эмми, это бессмысленно. Я все решил, и мой приговор самому себе обжалованию и обсуждению не подлежит.

Прими все как есть. Найди в себе мужество. Нескромно писать «так же, как я», и все же, моя дорогая!

Я знаю, что, читая сейчас эти строки, ты пылаешь от гнева. И возражаешь, что это не мужество, а лень и эгоизм.

Пусть так. Ты знаешь, что мне давно наплевать на определения.

Да, я эгоист, а уж в нынешней ситуации тем более. Ужасная болезнь имеет право выписать индульгенцию.

И полная чушь, что с болезнью люди становятся лучше, мудрее, сильнее, терпеливее. Нет и нет, не верь этим глупостям! Болезнь, как и старость, поднимает со дна самый мусор. Здоровый и сильный способен это скрывать – мы же хотим казаться лучше, чем есть на самом деле. А больной не способен, нет сил. Да и зачем? Больному уже все равно, что о нем подумают, нравится он или нет. В болезни наши недостатки и изъяны, наше несовершенство и пороки проявляются куда сильнее, мы обнажаемся, и нам плевать на условности.

Так что прими меня таким, каков я есть.

А если не примешь – поверь, я буду только счастлив!

Откажись от меня, дорогая! Откажись, пошли к черту, разозлись, чтобы возненавидеть меня!