Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Это уж когда мы печку от учебы нашей отмыли, потом поели и стали в эти лодочки играть, из коры резанные. Отдуваем оба – он поддается, сразу видно, а мне и не хочется ему говорить. Дуем, смеемся… Тогда такое странное чувство было – весело просто так. Такого раньше я и припомнить не могла. Не то чтобы мы грустные, заунывные ходили, а все одно – не до праздного веселья. Корову подоил – хорошо, курицу ощипал – тоже хорошо, платье новое – так совсем хорошо, но это все радость от работы или обновки, а вот чтобы просто так – да как-то и неловко. И не про что. А тут… лодочки из коры отдувать да смеяться. Так мы и прожили с ним эти дни – я его русскому учила, а он меня – веселиться да ножичком из дерева вырезать. Не заметили, как дед Мирон возвернулся, казалось, не три дня прошло, а дай бог – один. Пришел он поутру, смурной, уставший, на нас с Анджеем зыркнул, промолчал. А мне так совестно сделалось, будто что худое между нами приключилось, я деда накормила, а потом быстро-быстро домой и ушла. А дома мама мне чуть не с порога: «Что с тобой, Нютка?» Я удивилась: «А что?» «Да глаза будто светятся, – она покачала головой, – може, что случилось? Так ты скажи». Я червонцем-то и залилась по самые глаза, отнекиваюсь: «Мам, да ничего такого, просто, видать, по морозцу разобрало». Говорю, а внутри сердце трепыхается, что рыбешка в ладони, сама думаю: «Как так – светятся? С чего бы?» Суровости на себя напустила да пошла заниматься домашними делами. Потом, ввечеру уж, сижу бью сливки в масло, поглядываю, как Ясенька с тряпичкой, будто кукляшкой, играет, нарисовала ей углем личико и качает, как младенчика. Вспомнилась мне деревянная лялька, которая где-то на дедовом чердаке обретается. Он так ее и оставил там – думал, что не нравится мне. А в голове все одно: «Анджей, Анджей, Анджей, Анджей…» Дни шли своим чередом, там и новый 1942 год справили, пожелали, чтоб война скорей закончилась, тогда все только одного хотели. Дед у нас на праздник был, а Анджей у него на чердаке один куковал. И мне жалко было. Я все маялась – делать ли ему подарок какой или нет? Все одно – скоро увидимся. Тогда совсем рядом бои шли. Страшно было. Бывало, ночью крутишься в постели, и слышно, как пушки где-то близко так – бу-у-у, бу-у-у… Какой уж тут сон. Порой кажется, что вот-вот бомба в дом прилетит – и все, тут и конец нам всем наступит. С Анджеем мы увиделись в первую неделю января, дед тогда снова отлучился. Когда уходил, наказывал: «Ты мне, это, Нютка, гляди! Чтоб добре все было!» «Так а чего ж не добре?» – я его не поняла. «А того! – он тогда ус пожевал, потоптался. – Я в этот раз дней на пять, а то и с неделю. Если что – не поминай лихом, Анюшка!» «Дед, – я перепугалась, – ты чего? Все ж хорошо будет, да? Ты вернешься?» «Так а то! – он улыбнулся в усы. – Куда ж я денусь! – сгреб теплыми ладонями, прижал к себе. – Война, Нютка, война-паскудница. Куды деваться!» Поцеловал в макушку, махнул, и быстро-быстро потопал в лес. Тревожно мне стало, нехорошо на душе. Вечером с Анджеем сидели, кормила его тушеной репой с битой птицей, рассказывала про деда. Он уже по-русски лучше понимал. Да и говорил помаленьку. Не зря ж я ему учебник оставила. Он от скуки-то его уже почти весь и прочел. Вот и сидит он, слушает внимательно, понимать старается. А я тараторю, говорю, что боюсь за дед Мирона и что немцы эти проклятущие где-то рядом-рядом с домом, по ночам пушками бухают, а в доме мамка и девчонки. |