Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Все равно мы собирались ехать, заодно хотели Люсиного Алексея с родней знакомить. Вот и поехали. А когда приехали… я его не узнала, поверить не могла, что этот седой исхудавший старик и есть мой дед Мирон. Щеки посерели, впали, глаза стали огромными, губы ссохлись и стали синеватого оттенка. «Господи… де-е-ед», – выдохнула я, обнимая его. А обняв, ужаснулась – таким он был хрупким и тщедушным – будто от него осталась половина. «Ниче-ниче, – он пошевелил кустистыми бровями, – проходите». Теперь он всегда жил в доме у мамы. И они с Дашкой о нем заботились. Это было странное празднование, неловкое. Все делали вид, будто все хорошо, но у меня было ощущение, что мы на похоронах. На похоронах того, кто еще с нами – вот, сидит, рукой можно дотянуться. И все равно – будто поминки, хотя старались смеяться и деда подбадривать. Он немного разрумянился и даже выпил полрюмки смородиновой настойки. Правда, тут же до хрипоты закашлялся. Ближе к вечеру, когда старший Дашкин сынок принес баян, на котором играл, и все приготовились есть пирог и петь песни, дед Мирон вышел в сени и поманил меня пальцем: «Пойдем-ка, Анюшка, на двор, разговор к тебе есть». Я встала, подошла к нему, оглянулась на Васю. «Нет-нет, Василий твой пусть празднует», – улыбнулся дед и взял меня за локоть. Мы вышли с ним в мирный теплый май. Лес перешептывался вокруг, перебирая ветер пушистыми еловыми ветками и травами. Позднее закатное солнце просеивало легкие скользящие лучи сквозь штопанное облаками небо. Они мелкой россыпью разбегались по земле, меняя узоры. Я помогла дед Мирону сесть на край поленницы. Он похлопал рукой рядом, и ты, мол, садись. Молчим. Слышно, как глухо долбит старое дерево дятел. Дед взял меня за руку и чуть повернулся ко мне: «Прости меня, Анюшка, прости дурака старого. Мне уж помирать скоро. А грех на душе тяжкий висит, не пущает…» «Дед, дед, ты что… – я даже испугалась, в уме ли он? – Что ты такое говоришь? Не за что мне тебя прощать». «Ой есть за что, ой есть… – стал он мне руку поглаживать, – помнишь мальчонку того польского, что у нас в войну хоронился?» Я медленно убрала свою руку из дедовых пальцев. Сердце вдруг закипело, занялось биться горячей кровью: «Помню». «Так это… – дед сухо сглотнул, на его глаза навернулись слезы, – живой он. Был живой». Жар вдруг застлал мне глаза – моргаю, чувствую – больно, глаза сухие, и внутри воздух горячим песком скрежещет. «Ч-ч-то?!» – я моргаю и не понимаю, что он такое говорит-то. «Прости меня, – снова залепетал дед, – не могу… Сними грех с души моей поганой. Не могу к Богу отойти без прощения твоего». Я сижу остолбеневшим истуканом, не могу вымолвить ни слова. «Погоди, дед Мирон, что ты… не понимаю, ты про Анджея, что ли…» Жив?! Анджей жив?! Как? Как это может быть, ведь дед… он же мне тогда… «Ты же мне тогда…» «Соврал я. Как есть соврал. Как увидел, что ты несешь от него, так за ребеночка твоего и испугался». Погоди… я смотрю на него и вижу того, другого деда, почти на двадцать лет моложе, когда вернулся он от дружка своего Исайи с польской заставы и сказал, что Анджея фрицы застрелили. Как? Он же в глаза мне глядел, вот как сейчас… знал, что беременная я. И сам же, сам ведь жену свою схоронил и знал, каково это! «ЗА РЕ-БЕ-НОЧ-КА?!» – не своим голосом спросила я. |