Книга Помоги мне умереть, страница 92 – Наталия Лирон

Отчаянно молотя кулаками по сырому заоконному чернозёму, она рывком села и проснулась в испарине. Остывая от лютого ужаса.

Марина оглядывала зеленоватые стены их старенькой спальни, изголовье кровати, кресло с пледом, маленький столик… На часах было без двух восемь. Она инстинктивно схватила телефон, чтобы позвонить Семёну, и остановилась.

Ложиться обратно не хотелось, хоть она и не чувствовала, что выспалась, – разбитая и уставшая, она медленно встала и пошла готовить завтрак себе и Егорке. Солнечный день за окном совсем не радовал.

В палате было жарко – везде перестали топить, кроме детских учреждений, потому что суточная температура не поднималась выше определённого кем-то уровня, и батареи жарили вовсю, от чего в небольшой комнате было душно даже при открытой форточке. Разрисованные стены напоминали о том, что это детская больница. На одной резвилась развесёлая семейка мухоморов, на другой – божья коровка на боровике.

Парень на соседней койке, запечатанный в корсет от подбородка до пояса, вежливо уткнулся в телефон, чтобы не мешать разговору.

На Данькиной кровати с краю сидел Овербах, а рядом на табуретке – Марина.

— Ну, что я вам могу сказать, – Иван Владиславович приподнял простыню и полюбовался перебинтованным коленом, – всё отлично. Операция прошла на пять с плюсом, вычистили все фрагменты эндоскопически, не открывали, заживать будет быстрее. Мениск теперь как новенький… ну почти, – он улыбнулся Даниле многозначительно, – и отвечаю на вопрос, который ты задал ещё до операции, – да, ты сможешь заниматься спортом. И даже профессионально. Но не завтра и не послезавтра. Отвечаю на твой следующий вопрос, – теперь он посмотрел на Марину, – на полное восстановление уйдёт около полугода – плюс-минус месяц. Это если не гнушаться физиотерапии и выполнять все предписания.

— Я буду! – уверенно кивнул Данька.

— Я и не сомневаюсь. – Овербах похлопал его по плечу и снова посмотрел на Марину. – Я бы его выписал хоть сегодня – никаких осложнений нет и не предвидится, но за это мне могут и по шапке настучать. Пусть полежит пару дней, понаблюдаем, посмотрим на динамику, сделаем финальные анализы, и в пятницу – домой.

Доктор встал и улыбнулся, обозначив на круглых щеках ямочки. Сегодня он был одет в простую тёмно-синюю хирургическую форму, только на голове красовалась шапочка в розовые фламинго.

— Спасибо вам, – Марина прижала руку к груди, – я очень бы хотела вас как-то отблагодарить.

— Лучшая благодарность – это ко мне больше не попадать. – Он вышел из палаты, а за ним и Марина. – Передавайте Семёну огромный привет! – Овербах скользнул по ней заинтересованным взглядом. – Он вообще мало за кого просит, несмотря на то что мы давние друзья, и уж совсем мало про кого говорит: «Сделай как мне». Это что-то да значит!

Она окончательно стушевалась, разведя руками.

— Вот и ладно. – Пройдя пару шагов по коридору, он обернулся. – Выписка будет в пятницу у Марты, да, и жду Егора на осмотр!

Гульбахор была повёрнута к нему обнажённой спиной, грубая мешковина накинута спереди, закрывая грудь, и заходила на плечи. Головой к зашторенному окну, волосы собраны на затылке, открывая длинную шею, торшер и настольная лампа, поставленная на пол, подсвечивали спину. Рисовал он маслом. Крупными уверенными мазками, смешивая палитру от нежно-розовой до сливовой и бордовой.