Книга Помоги мне умереть, страница 69 – Наталия Лирон

Писк… знакомая фигура. Цепляюсь взглядом – другая причёска, лохматый, плечи стали шире. Хоть я и встречала его вчера в аэропорту, сегодня это кажется совсем иначе. Мы действительно давно не виделись.

Замер в дверях, в незнакомой одежде.

– Привет. – Я первая делаю шаг навстречу.

– П-п-прив-в-вет. – Он дёргает подбородком, как всегда, когда нервничает, и я узнаю этот жест.

Он растерянно переминается с ноги на ногу.

– К-к-к-к-как он? – спрашивает с тревогой.

Я отстраняюсь и внимательно смотрю на него.

– Плохо. Совсем плохо. Ты его не узнаешь.

Он поджимает губы и стискивает кулаки, совсем как та девочка.

Они сидели в машине. Вечер дребезжал каплями по капоту, растекался мутноватыми фонарными бликами по лобовому стеклу.

За ужином обсуждали Японию и Касудзо, которого он тоже читал в переводе, поэзию хокку и танка, вперемешку цитировали Ёсано Акико и Басё, он начинал, она подхватывала, и наоборот. Ей было легко и весело, несмотря ни на что – весело. Она помнила и про Данилу, отпросившегося гулять с Никой, которую отпустили всеми правдами и неправдами. Она помнила про Егора, оставшегося рисовать темнобровую Гульбахор, пришедшую в гости. Она помнила про Диму, который отписался, что тоже будет поздно. Но смотрела в карие глаза напротив и смеялась.

Еда была вкусной, вино – терпким с вяжущим послевкусием. Они выпили всего по бокалу, и гроздья далёкого испанского винограда согрели её.

Переставляли салфетницы и солонки, трогали края тарелок и пальцы мельтешили рядом-рядом, стремясь дотронуться друг до друга – легко, случайно, горячо. И усмиряясь неслучившимся прикосновениями.

А потом сидели в его «мерседесе». Она на пассажирском.

— Ничего, что вы выпили?

— Всего бокал и… – он посмотрел на запястье, где стрелки забежали за десять, – уже больше часа назад, не страшно.

Движение ресниц – вниз и в сторону.

— Марина, нам всё-таки нужно поговорить.

Лёгкость враз улетучилась, напряжение соткалось плотным, почти ночным небом.

— О чём говорить? Вы женаты.

— Да. – Он кивнул.

— Я замужем.

— Да.

— Это какая-то утопия.

— Нет.

— Вы меня старше лет на двадцать?

— На девятнадцать.

— Всё это плохо закончится.

— Нет.

— Мне страшно.

— Вам плохо?

— Нет. Да.

— Я знаю.

Ей хотелось дотронуться до него, но она останавливала себя.

Он пожал плечами:

— Слушайте… Давайте перейдём на ты? А то…

— Хорошо. Скажи, что мне делать?

— Быть. Жить. Пройти через это. Я помогу.

— Как?

— Буду рядом. Если захочешь.

— Я боюсь.

— Я знаю.

— У тебя семья.

— У меня странная семья. И жена – не жена, и дочь – не дочь.

— Это как?

— Долгая история. Как-нибудь расскажу. Но у тебя-то семья настоящая, я не хочу ничего рушить.

— Уже не знаю.

— А это как?

— Тоже долгая история.

— Тоже расскажешь как-нибудь?

— Не хочу идти домой.

— Не хочу тебя отпускать.

Дождь всё шёл и шёл, будто заколдованный, и казалось, не будет ему конца и края. Кривые ручейки сбегали по стёклам. Напряжение ушло, молчание осталось.

— Мне… нужно ехать.

— Я отвезу тебя.

— Н-не надо. Лучше такси.

— Как я могу тебе помочь? – Он впервые за долгое время дотронулся до неё, большим пальцем по брови к виску.

К горлу подступила пепельная горечь. Вдохнуть, выдохнуть… но получился то ли всхлип, то ли стон. Волевым усилием она попыталась проглотить непрошеные слёзы, но они закапали по щекам.