Книга Прикованная, страница 41 – Наталия Лирон

– А вы с Машей до свадьбы ещё приедете? – Мне хочется знать.

Если всё получится, то, может быть, ей и не придётся выходить замуж за маньяка.

– Думаю, да, – он беззаботно покачивает ногой, – представляешь меня женатым человеком?

– Ты будешь прекрасным мужем. – Мне кажется, я уже и не замечаю, как выдаю эти фразы.

– Ты стала много спать, мама, я волнуюсь. – Он заботливо смотрит мне в глаза.

– Ну что ты, не стоит беспокойства, я хорошо себя чувствую. – У меня перехватило дыхание, мне кажется, что, заглядывая мне в глаза, он увидит-услышит-узнает, чем именно я занимаюсь, когда ложусь спать.

– Я поставлю ещё одну камеру, – буднично говорит он, – над кроватью. Под другим углом, чтобы лучше видеть, как ты спишь. И лучше о тебе позаботиться.

Сердце треснуло и раскололось. Нет! Если он поставит ещё камеру, то всё пропало. Мой мир подкроватья исчезнет. И я больше не смогу точить скобу.

– Конечно-конечно, – киваю я, – буду только рада.

Он смотрит пристально, не мигая, но я только улыбаюсь.

Он уходит в дом и возвращается с распечаткой в несколько листков и гребешком:

– Это твои упражнения. Будешь делать через час после завтрака. Тут всё написано: сколько раз и как делать.

Я беру листы, на которых неизвестная девушка с бодрой улыбкой делает выпад и стоит в планке.

– Давай я расчешу тебя, потом загружу холодильник и поеду. – Он встаёт, целует меня в макушку и гладит по щеке.

Я сажусь на край стула, он становится за спиной, достаёт гребень, проводит по волосам. Я терплю. Минута, две, три, десять… Наконец он идёт выгружать продукты, и я остаюсь одна – с расчёсанными волосами, чаем, печеньем, цепью на ноге – и багровым закатным небом, обнимающим меня.

Он обнимал её со спины – высокий, сильный, короткие волосы, глаза казались чёрными в сумеречной комнате. Елена не видела, но знала. Ей нравился его запах, тёплый, с древесными нотками, уже узнаваемый, даже уютный. В его руках она чувствовала себя защищённой. Он был хорошо сложён и прилично выглядел для своего возраста: ни пуза, ни дряблости. Когда он улыбался, морщины разбегались по его лицу, но совсем не портили, а придавали шарма.

Внутренний голос уговаривал её: «Забудь, забудь. Это было давно, слишком давно, чтобы быть правдой. Ты можешь быть счастливой – сейчас. Не вороши, не вспоминай, оставь прошлое в прошлом». Кира спала. А они стояли на кухне возле окна. Глеб обнимал её сзади, и они чуть покачивались, словно танцуя.

— Ты такая тихая, – он коснулся губами её волос, – ты будто бы исчезаешь.

— Всё хорошо, – автоматически ответила она.

— Лен… – он отстранился, – всё-таки чего боишься, то и случается.

— Что ты имеешь в виду?

Он сел на широкий подоконник и кивнул ей, мол, присаживайся:

— Я очень… очень надеюсь, что ты не знала Дмитрия.

Елена продолжала стоять, по стене ползли тени от уличных фонарей – они не зажигали свет. В соседнем доме то тут, то там вспыхивали окна, люди не спали, готовились к празднику.

Ей было темно. Внутри и снаружи. Та, давняя темнота снова накрыла её, став реальной и близкой. Стол, стулья, плита, изразцовая задняя стенка печи и неожиданная поленница, забранная в витые прутья, – всё будто плавало в зыби, и не решаясь вынырнуть на свет, и боясь утонуть чернильном мраке.

Глеб развернулся к окну, его заострённые скулы безотчётно подрагивали, между бровями рельефно обозначилась глубокая морщина. Он казался красивым.