Книга Скрытая бухта, страница 152 – Мария Орунья

Когда они проходили мимо, вооруженные гвардейцы беспардонно оглядели их с ног до головы и определили как безобидных местных жителей. Давид почувствовал на себе этот взгляд, который, по-видимому, пропустил его отец. И в парне забурлила ярость. Ему хотелось, чтобы на него смотрели с уважением, даже со страхом. Разве они не видят, что он уже не ребенок? Он тоже мог бы быть воином, солдатом, преподать урок тем, кто уничтожил его семью, осквернил его землю и его память.

Однако всему свое время. А пока глубоко внутри зрело семя обиды, злости и ненависти. Давид знал, чью сторону он примет. Но пока еще рано. Он слишком молод, сначала ему предстоит несколько лет поработать на ферме. В Ла-Таблии с ним хорошо обращались. У него не было никаких особых привилегий как у самого младшего, но хозяева соблюдали договоренности, заключенные с Бенигно. Парень даже мог каждое утро ходить в школу, а в четырнадцать он ее окончил.

Давид переписывался с сестрами, но редко. Писать ему не нравилось, да он и не знал, о чем им рассказать. Он чувствовал себя так, словно его выдернули из родной среды, словно он нигде не был своим, не принадлежал ни одной семье, ни одной группе. О какой жизни, о каком будущем он мог мечтать? Его сестренкам, еще таким маленьким, тоже пришлось нелегко: одна пошла в служанки, другая убиралась в таверне. А ему выпало возиться с коровами и свиньями, пускать их на мясо, принимать у них роды, вычищать хлев и продавать молоко.

Когда его сестры после окончания войны возвратились в Инохедо, он почувствовал себя лучше. Словно мир вернулся на круги своя, словно кусочки пазла, хаотично разбросанные по столу, наконец собрались воедино. У него появилось смутное ощущение, что дома они были в большей безопасности – там, где жизнь как будто шла своим чередом. Как только выпадала возможность, он ездил в Инохедо и отвозил им свинину или – реже – телятину.

Ему нравилась компания парней постарше, хотя у него и выбора-то не было, поскольку в Ла-Таблии просто не было его ровесников. Иногда по воскресеньям он ездил в Суансес и гулял в порту, где работал Педро, земляк из Инохедо. Они почти не разговаривали после того ужасного холодного утра в пещере. Теперь Педро называли Одноруким. Но Педро было плевать на прозвище – он к нему привык. Он выходил в море и ловил рыбу, как любой другой мужчина, и отсутствие руки никак ему не мешало. Той самой руки, что разлетелась в воздухе, а он ощутил лишь едкий жгучий жар.

Это Педро как-то раз пригласил Давида выпить пива в темном кабаке в порту. Именно там медленно стала разрастаться их тайная группа, к ним постепенно присоединялись другие рыбаки и жители Суансеса и даже кое-кто с ферм. Разговор перескакивал с политики, теневой экономики и рыбной ловли на женщин и “эту гребаную жизнь”. Так Давид и обнаружил свой путь, свой способ дать выход злости, ненависти, безграничной ярости. Так он наконец почувствовал себя частью чего-то, почувствовал себя личностью и поставил перед собой цели, придававшие ему сил, придававшие смысл его существованию, смысл всему вообще. Смысл, позволяющий ему оставаться в живых, когда мамы и Антонио больше нет. У него появились идеалы, ради которых стоило бороться. Им двигала уже не подростковая импульсивность, которая порой оборачивается бессильным бунтом против системы, – у него появились четкие и продуманные мысли и идеи, хотя и в них отражалась кипящая в нем злость и ненависть к националистам, пустившая свои корни глубоко в его душе.