Книга Скрытая бухта, страница 124 – Мария Орунья

Хана промаялась без сна всю ночь. Это опять началось. Ее припадки вернулись, а с ними вернулся и ужас. Сколько душ, сколько тел она оставила после себя? Первым был Игнасио Чакон. Он унизил ее, предал – и потому заслужил, правда? Но за ним последовали и другие, жизнь которых обрывалась, когда они становились помехой.

Однако, когда умер ее второй супруг, сеньор Мухика, к Хане возвратилась ясность сознания и она поняла, что ею руководят не амбиции и даже не страх перед нищетой, а беспримесное зло, управлявшее ею. Это осознание пришло к ней не только из-за смерти второго мужа, но после долгих и мучительных раздумий, после борьбы с той яростью, что переполняла ее. Несколько месяцев она пребывала в глубочайшей депрессии, размышляла, кто же она такая, на что тратит свою жизнь и что это за неумолимая злобная сущность сопровождает ее с детства. Она решила отстраниться от всего и всех, от семьи, сосредоточиться на работе, заново изобрести саму себя – новую личность, с которой она могла бы жить без этого гложущего чувства вины. Она пыталась облегчить груз, что лежал на душе, устраивая благотворительные аукционы и ужины, покровительствуя местным художникам, помогая женским организациям, жертвуя деньги на парки, субсидируя местный детский приют. Это была новая Хана – одинокая вдова, с головой погрузившаяся в работу и заботы о маленькой дочери.

Но когда на вилле “Марина” нашли младенца, демон вернулся, чтобы снова завладеть ею, чтобы снова подтолкнуть ее к действиям, – для злобного божества это было частью ее сути, естеством, могущественным и неукротимым.

Зря она позвонила. Может, все сложилось бы точно так же и без ее звонка, но ведь она позвонила – в момент отчаяния, поддавшись панике. После этого действовал уже не человек – эта злая сущность попросту не могла быть человеком. И она никогда не остановится. Разве что сама Хана прекратит существовать.

Она встала и накинула халат поверх ночной рубашки, ей хотелось еще раз встретить рассвет. Стояла тишина. Хана положила на ночной столик короткую записку, подготовленную накануне вечером. Взяла из сейфа все необходимое, медленно проковыляла из спальни, с трудом спустилась на первый этаж. Она испытала удовольствие, проделав это все сама, без помощницы, словно непослушный ребенок, и подумала, что только в раннем детстве, когда еще были живы мать и младший брат, она в последний раз чувствовала себя дома. Эти воспоминания не были оттенены грустью – они были ее прибежищем, ее скрытой бухтой, местом, где ее никто никогда не предавал.

Босиком она дошла до двери Дома герцога, открыла и побрела к выходу. Небо было ясным, и день точно будет чудесным. Мокрая трава под ногами давала почувствовать себя живой и бодрой, куда сильнее, чем за все последние месяцы. Она вышла за железные ворота, закрыла их за собой, не оглянувшись. Пересекла узкую заасфальтированную дорожку и вошла в парк, где был установлен памятник маркизу де Комильяс. Миновала главную аллею, песчаную, усыпанную сосновыми иголками. Прошла еще немного, даже не взглянув на помпезный памятник, и села на деревянную скамью, обращенную к кладбищу Комильяса. Справа от скамьи на скромном постаменте возвышался массивный каменный крест.