Книга Пристанище, страница 91 – Мария Орунья

— Ага, Фердинанд с Изабеллой. А еще что-нибудь важное?

— Ну поскольку ни вес, ни диаметр, ни разные другие параметры я по фотографии рассчитать не могу, больше добавить мне нечего, разве что это биллон, так называемая “белая монета”, – по крайней мере, так кажется. Это уже в лаборатории должны подтвердить.

— Биллон? Это такой материал?

— Да, сплав серебра и меди.

— Ух, вот жесть будет, когда я скажу лейтенанту, что монеты разных веков… А ты знаешь, откуда они могли взяться? Может, какая-нибудь частная коллекция?

Альфредо Кановас немного помолчал.

— Нет, Сабадель, без понятия. Если вы обнаружили эти монеты вместе, они могли принадлежать одной и той же коллекции, но прямо сейчас не припоминаю ничего такого. Надо еще проверить, не фальшивка ли, но это вам сообщат из монетного двора.

— Хорошо, посмотрим, – ответил Сабадель, пытаясь уложить в голове полученную информацию.

Они еще пару минут поболтали, но, положив трубку, Сабадель увидел, что Камарго взволнованно с кем-то разговаривает по своему телефону.

Закончив, капрал взглянул на Сабаделя с выражением полнейшего замешательства.

— Камарго, в чем дело?

— Старик, который живет в доме с тыквами…

— С какими еще тыквами? А, в Комильясе… Мать твою, тот тип прямо как Волшебник страны Оз. Ты же про него? Про старика, что живет рядом с Ойамбре?

— Да, про старика, который нашел труп на болоте…

— Только не говори мне, что его тоже пришили.

— Нет-нет, это он и звонил. Не знаю, может, он не в себе, но он сказал, что ходил на кладбище и хочет кое-что передать лично лейтенанту Редондо.

— Чокнутый старикашка! И что же он хочет ей передать – свой номер телефона, седина в голову?

— Не угадал. Бумажник с документами болотного мужчины.

Тут даже Сантьяго Сабадель не нашелся что сказать, он молча наблюдал, как капрал звонит Валентине Редондо.

Спустя месяц после встречи с Паоло в Гливице Ванда пребывала едва ли не в эйфории: вот уже три дня они вместе путешествовали по Кантабрии и даже успели совершить кое-какие открытия. По собственному опыту она знала, как тяжело обнаружить в доисторических пещерах хоть сколь-нибудь значимые средневековые останки. Однако в Ла-Гарме, всего в получасе езды от Сантандера, археологам удалось найти не только ископаемые позднего палеолита (были там и кости доисторических тигров, слонов, медведей, львов), но и пять скелетов молодых мужчин времен раннего Средневековья.

Рядом со скелетами были также окаменевшие остатки факелов и кострищ. Что эти люди там делали? Сами они туда забрались? Или их отнесли туда после смерти? На одном из скелетов сохранился пояс с металлической брошью в вестготском стиле, то есть датировать кости можно было от пятого до седьмого веков.

Кто-то скажет: кому вообще есть дело до древних скелетов? Какая разница, к какому веку относится пояс? Но для Ванды разница была. Ее охватывало ощущение самого настоящего счастья, когда удавалось найти ответы. Жизнь тогда наполнялась смыслом. Поэтому она и уехала из Кракова в Нёрдлинген – за новизной, за приключениями. Ванда могла заниматься Средневековьем и в родном городе, но выбрала другой путь. Мать с братом продолжали хлопотать в семейной кондитерской на живописной Флорианской улице, и она понимала, что они счастливы, что их устраивает такая жизнь. Брат с детства только и мечтал о том, чтобы выпекать хлеб, замешивать тесто для шарлотки и знаменитых польских сырных пирогов. Казалось, большего ему и не нужно, и Ванда чуть ли не завидовала: брат способен довольствоваться малым, а ей вечно грезится что-то недостижимое. А вот мать, хоть и производила впечатление добродушной простушки, испытывала похожий трепет – она прекрасно понимала, что за пределами их булочной и родного Кракова есть другая жизнь, но, оставшись после смерти мужа одна с двумя детьми, она выбрала стабильность. Но Ванда желала большего. Поэтому из Нёрдлингена она и перебралась в университет Фрайбурга. Поэтому и не пыталась удержать Паоло. Она видела в нем себя и не хотела затушить пламя, что горело в его душе.