Книга Пристанище, страница 122 – Мария Орунья

— Скажи мне, лейтенант, что со мной не так? Почему другие уверены, что об меня можно вытирать ноги?

— Оливер, я…

— Нет, Валентина, ты тоже играешь на обе стороны, – хрипло сказал он. – Ты любишь меня, но никогда мне об этом не говоришь, остаешься на ночь, но жить вместе не хочешь, уважаешь меня, но не настолько, чтобы рассказать о нас своим родным. Ты, случаем, не планируешь сбежать в Индию? А то смотри, где-то там есть другой Гордон. Как думаешь, если я начну вести себя как последний козел, меня станут ценить больше? Отец, брат, ты… Что скажешь, лейтенант? Козлов ведь всегда любят больше. А вы, женщины, вообще тащитесь от плохих парней.

Валентина с изумлением слушала эти едкие слова, этот злой, язвительный тон. Она молчала, глядя на языки разгоревшегося пламени. Валентина никогда не плакала, но сейчас у нее не получалось сдержать то, что разрывало ее изнутри. И она вдруг беззвучно заплакала. Может, то была просто усталость. Но слезы стали подтверждением правоты Оливера, он просто назвал вещи своими именами. Она не умеет отдавать себя без остатка, всегда оставляет что-то только для себя.

Завтра рано утром ей нужно быть в отделении в Сантандере, она могла переночевать в своей квартире, но вместо этого приехала к Оливеру, потому что хотела уснуть рядом с ним, проспать в обнимку всю ночь. Но она не сказала ему этого. Она надеялась, что ее позднего появления будет достаточно, чтобы он все понял. Ведь поступки значат больше слов.

Оливер закрыл глаза.

— Прости. Несправедливо, что я срываюсь на тебе. Прости меня.

Он прижался лбом ко лбу Валентины и вытер дорожки слез на ее щеках.

Но она снова почувствовала влагу на своих щеках, однако теперь это были его слезы. Оливер плакал, и вместе со слезами из него вытекали и злость, и ярость, и прежняя наивная вера. Жизнь – канат, по которому нужно пройти, ненадежный, опасный, и опереться не на что. Вот это чувствовал сейчас Оливер. Ему казалось, что в мире не осталось ничего устойчивого, логичного, нормального. Но он должен хотя бы не потерять самого себя, не позволить этому потоку неопределенности унести его. Он начал медленно покрывать поцелуями лицо Валентины, мокрое от слез. Медленно и нежно она отвечала на его ласки.

И вскоре они уже целовались так яростно, словно это был единственный способ почувствовать себя живыми. Откуда им знать, сколько продлится их любовь. Страсть все равно исчезнет, а что случится с верностью? Исчезнет ли эта потребность довериться, слиться?..

Они раздевали друг друга, глядя в глаза, не пряча чувств. Валентина никогда еще так не отдавалась – полностью, безоглядно. Она открывала свои страхи, свои тайны, себя целиком, и от этой предельной обнаженности вдруг ощутила себя неуязвимой.

Они занялись любовью прямо там, на диване, в отблесках каминного пламени. Она была сверху и направляла их движения плавно, уверенно. Потом они лежали, сплетясь, лицом к лицу, и шептали признания, обещая вечную любовь. Той ночью оба обрели свое пристанище. Не в этом ли секрет счастья? В безоглядном доверии другому человеку?

* * *

Они так и проснулись в обнимку, чувствуя себя удивительно отдохнувшими, несмотря на то что спали совсем немного.

— Доброе утро, любовь моя.

Долгие поцелуи, нежные слова. Валентина больше не боялась. Романтика уже не казалась ей странной или нелепой, потому что не было во всем этом никакой наигранности, искусственности. Что-то в их отношениях изменилось – без долгих разговоров и напыщенных клятв.