Книга Мой лифт — Моя крепость, страница 71 – Андрей Проходский, Павел Кабаргов

Девочку это бесило ещё сильнее.

В её возрасте взрослый, который не отличал сегодняшнюю личность от вчерашней, автоматически считался врагом, занудой и старпером.

Постепенно из строк, прочитанных в дневнике, в моём воображении сложилась семья.

Родная мать умерла после болезни. Когда именно, я не понял, но достаточно недавно, чтобы девочка продолжала сравнивать с ней каждую мелочь.

Мама никогда не трогала мои вещи без спроса.

Мама бы не выбросила старые билеты.

Мама понимала, что если я молчу, это не значит, что всё нормально.

Отец после смерти жены почти полностью ушёл в работу. Судя по записям, у него был какой-то крупный бизнес, постоянные звонки и привычка решать проблемы деньгами.

Папе интересны только его фирмы и охота. Вот если я скажу про ружья, он хотя бы оторвётся от телефона.

Сегодня спросил, как школа. Я сказала, что меня исключили. Он ответил: «Хорошо, молодец». Только через минут двадцать осознал, что ляпнул.

Я хмыкнул.

Мой отец тоже умел разговаривать с любимой семьёй, одновременно читая документы и отвечая кому-то по телефону. Правда, стоило упомянуть оружие, самолёты или машины, и он мгновенно включался в разговор.

На следующей странице был нарисован сердитый человечек с ружьём.

Он обещал помочь повесить постеры в новой комнате. Забыл. Попросил рабочих. Я не хочу, чтобы их вешал какой-то чужой дядька.

Вот почему тубус так и остался запечатанным.

Переезжать девочка не хотела. Старая квартира была связана с матерью, подругами и комнатой, где каждая вещь уже занимала своё место. Новая была больше, дороже и удобнее, но оставалась чужой.

Папа говорит, что здесь у меня будет своя ванная. Как будто я мечтала жить в ванной.

Она выбрала шторы. Они нормальные, но я сказала, что ужасные. Не знаю зачем.

Все вещи в коробках. Такое чувство, что я не переехала, а меня сложили и куда-то отправили.

Эта фраза заставила меня остановиться.

Я и сам несколько дней таскал вещи в безжизненную металлическую кабину, как какой-то хомяк-клептоман. Пусть система и твердила, что это теперь моё прибежище на долгое время, но я всё никак не мог отделаться от мысли: а что там в «моей» комнате, той самой, что я с любовью строил для себя.

Я перевернул страницу.

Вверху стояла дата и приписка: «До дня рождения оставалось меньше недели».

Скоро мне двенадцать. Папа, конечно, забыл.

Катя показала фигурку Годзё Сатору. Лимитная, с повязкой и этим его крутым жестом. Она дорогая, но я сказала папе, что хочу только её. Два раза показала ссылку. Он оба раза ответил: «Ага, потом посмотрю».

Это была бы моя первая настоящая фигурка. Я бы начала с неё свою коллекцию. Поставила бы на отдельную полочку и любовалась.

Но папа наверняка забыл и просто подарит деньги в конверте. Ну или ОНА подарит ещё что-нибудь с корейцами, которых я уже не слушаю.

Я перечитал строчку с возрастом.

Двенадцать.

Мне было столько же, когда погибли родители.

Девочка потеряла мать, но у неё оставался отец. Живой, вечно чем-то занятый, невнимательный и способный забыть разговор через тридцать секунд. Но даже так у неё хотя бы был тот человек, на которого можно злиться.

Я бы многое отдал даже за это.

Закрыл дневник и некоторое время сидел, слушая тишину квартиры.

Живы ли они сейчас?

Может, просто не успели приехать. Может, Слияние застало их в другом районе. Или отец, как обычно, пропадал на работе, девочка зависала у подруги, а молодая жена шопилась в каком-нибудь магазине.