Книга Новая фантастика 2026. Антология №10, страница 69 – Сергей Лукьяненко, Екатерина Пронина, Дарина Стрельченко, и др.

Маши нет.

Там, где в его душе жило теплое, ясное пятно – место, откуда приходили ее смех, ее упрямое «Пап, ты не прав!», запах персикового шампуня, – зияла пустота. Абсолютная. Окончательная. Ее просто нет.

Он пытался вызвать в памяти ее лицо, ямочки на щеках, но вместо этого видел лишь белую, слепящую дыру. Ее будущее, ее уникальность, сама ее суть – все это оказалось хрупким, как бумажный лист с фото кораллового рифа, брошенный в воду. Исчезло без следа.

Вся его тоска по Лене, все обиды на отца, все несбывшиеся мечты о море – все это оказалось лишь фоном, декорациями. Главное, единственно настоящее в его жизни оказалось таким хрупким, что могло исчезнуть от одного-единственного выбора.

Ужас, пронзительная, почти физическая ясность и огромное, всепоглощающее облегчение охватили его одновременно, смешавшись в один клубок. Правда, которую он увидел, оказалась не той, которую он с таким страхом ожидал увидеть.

Он не увидел чудовищной, роковой ошибки, перечеркивающей всю его жизнь. Он увидел… что его обычная человеческая жизнь, сложная, полная трудных, неочевидных выборов, вынужденных компромиссов и неизбежных, вечных сожалений о нереализованных возможностях, была единственной и настоящей. Своей. Он едва не совершил чудовищную ошибку, чуть не погнался за красивым, но пустым миражом, приняв его за потерянный рай.

Лена и в той, альтернативной жизни вышла замуж за богатого галериста из Гамбурга и уехала из России, а отец умер совсем один, в больнице, так и не простив сына-«предателя».

Его сознание, исчерпав предоставленный сценарий, стало возвращаться по запущенной колее назад, в настоящее. Аркадий приходил в себя, выныривая из вихря чужих жизней. Он видел все: и призрачный успех биолога, оплаченный несуществующей дочерью, и горькие неудачи своей реальности. В его сознании, как в калейдоскопе, мелькали картинки – красивые и уродливые, но все одинаково бессмысленные.

«Я все понял», – попытался он убедить себя. Но это была ложь.

Умом он понимал простую истину: не бывает идеальных выборов. Но это знание было холодным и безжизненным, как формула в учебнике. Оно не отвечало на главный вопрос, жгущий его изнутри все эти годы: почему его собственная, единственная жизнь ощущалась как чья-то чужая, как прожитая по ошибке?

«Я понял цену, но не понял себя. Откуда во мне эта жизнь-долг?».

Отчаяние накатило новой волной, горькой и беспощадной. Он потратил состояние, рискнул рассудком – и что в итоге? Красивая метафора о дорогах, которые все равно ведут к обрыву? Этого было мало. Слишком мало.

— Обман! – мысленный крик, полный ярости и боли, разорвал тишину его сознания. – Это все не то! Я хотел понять, а ты показываешь мне картинки!

Нейроинтерфейс, настроенный на считывание глубинных, подсознательных импульсов, мгновенно отреагировал.

Он откликнулся не на осознанную команду, а на этот первобытный, животный вопль души, требовавший не фактов, а истока, скрытого в самом темном углу его воспоминаний.

Вихрь образов, увлекавший его к настоящему, внезапно замер, будто наткнувшись на невидимую стену. А потом – рванул. Не вперед, к свету, а вниз. Глубже, чем когда-либо. Сквозь пласты юности, сквозь отрочество – туда, где память хранила не события, а ощущения. Туда, где жили страх и восторг, боль и любовь, впечатанные в душу до того, как она научилась себя защищать.