Книга Провалы, страница 4 – Ольга Птицева

Если бы Соня и хотела, все равно не смогла бы ответить. Через тонкие стены их новенькой многоэтажки до Сони постоянно доносились — нет, не голоса и шаги, а бурлящие потоки чувствований, в которых никак не получалось разобраться. Вот кто-то жгучий от злости пышет ею, как кипящий чайник. Или это не злость, а страсть? Может, он не драться собирается, а поцеловать любимого человека, да так крепко, чтобы одежда сгорела на них обоих? А тоненькая и печальная тоска, доносящаяся откуда-то сбоку, — она про горевание или про отпускание? И есть ли в этом особая разница? А страх, леденящий пол под ногами у Сони, — он ее собственный или наружный? И не сошла ли с ума эта самая Соня?

— Сонь, ты меня пугаешь пиздец, открывай! — не унимался Максим.

Пришлось открыть дверь и застыть на пороге, прижимая к мокрому лицу полотенце.

— Ты беременная, да? — выпалил Максим и весь стал страх, помноженный на предвкушение.

Соня покачала головой — нет, не беременная, может, лучше бы и да, но нет, прости, милый, ты бы очень хотел, но нет, у тебя не беременная жена, а сумасшедшая, как тетка с голубями из фильма.

— Слушай, ну это кошмар какой-то… — пробормотал Максим, притягивая Соню к себе. — Запишись-ка ты к своей Евсеевой, а? Вдруг у нее на сегодня окошко есть? Я бы встречки раскидал и тебя отвез.

Он так крепко ее обнимал, что через повязку на ребрах Соня чувствовала, как бьется у него сердце. Слезы снова защекотали в носу, Соня закинула голову, чтобы они не полились прямо на футболку Максима.

— Запишешься? — переспросил он жалобно.

— Запишусь.

К Евсеевой Соня добралась своим ходом, хотя Максим и правда освободил время от рабочих встреч. Хотелось пройтись одной — на улице было пасмурно и как-то ровно, без резких запахов и звуков, и это казалось редкой удачей. Кабинет Евсеева снимала на втором этаже старого доходного дома с высокими потолками и широкой лестницей. Соня шла, а ее шаги отдавались эхом по всей парадной. Сама Евсеева была безупречна, как и всегда. Мягкий серый костюм, аккуратные золотые серьги, очки в тонкой оправе. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Соню спокойно и без удивления, будто между их встречами и не было длительного перерыва.

— Ну, рассказывайте. — Евсеева легонько улыбнулась. — Как вы?

Соня опустилась в желтое кресло и сразу расслабилась. От Евсеевой не расходились интенсивные волны — ни тревоги, ни раздражения, ни усталости. Может, легкое любопытство. И океан доброжелательности.

— Я — плохо, — сказала Соня и сама удивилась, как легко это слово выскользнуло из нее. — Вернулась тревога. Сильнее, чем обычно. И я все время плачу.

— В последнее время случались дополнительные триггеры? — уточнила Евсеева, не меняя интонации.

Соня кивнула. Рассказывать про саму аварию не хотелось, но Евсеева и не настаивала. Хватило лаконичных аббревиатур — ДТП, ЧМТ, но легкая, три дня — и выписали.

— Плаксивость, — продолжила Соня. — И ощущение, что я все время… на взводе. Как будто не могу расслабиться. Хотя все нормально. Ну, фактически же нормально, да?

Она не сказала: я чувствую чужое. Не сказала: иногда мне кажется, что я захлебываюсь в том, что не мое. Эти слова застряли где-то в трахее — ни откашляться, ни вдохнуть. Евсеева сделала пометку в блокноте.

— Это укладывается в картину вашего тревожного расстройства, — сказала она спокойно. — Авария могла стать катализатором ухудшения состояния. Плюс сотрясение, гормональный фон, накопленная усталость. Все это вполне объяснимо.