Книга Измена. Финальный аккорд, страница 22 – Мари Соль

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

— Мальчик мой, — говорит нараспев, — Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

— Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

— Почему он был здесь? Почему не уехал? — шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, — Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

— Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

— Я не знал, что он был патриотом, — бросаю с усмешкой.

— Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, — произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

— Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

— Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

— У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

— К-как пропала? — шепчу я.

— Спилась, говорят, — задумчиво хмыкает мама, — Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

— Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

— Как её звали? — этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

— Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, — мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

— А… девочку? — смотрю на усеянный нотами пол.

— Я не знаю, любимый, — произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

— И зачем ты мне это сказала?

— Отец попросил, — говорит она так, словно это нормально. В порядке вещей.

— В смысле? — смотрю ей в глаза.

В них спокойствие, гладь безмятежного серого моря:

— В последнее время он так часто снится мне. Стоит, наверно, на кладбище съездить? Но это весной, не сейчас.

Мать встаёт, поправляет одежду. На ней как всегда, платье в пол. Кружева охватывают тонкую шею. Волосы сколоты в сложный пучок. Ведь она была очень красивой! Как жаль. И чего не хватало отцу?