Книга Няня для сурового папы, страница 84 – Полина Довлатова

Снова испытываю потребность разреветься от отчаяния прямо здесь и сейчас. Потому что ещё несколько дней назад я мечтала о Максе Новикове и о наших совместных каникулах на турбазе, а сейчас, встретив его на ярмарке, думала только об этом бородатом ЗОЖнике.

Господи, ну как?! Как я могла так вляпаться?!

В порыве эмоций сгребаю в охапку альбомные листы, которые тут же выпадают у меня из рук, потому что их слишком много. До скольки я вчера рисовала? По времени не знаю, но я явно вырубилась прямо в процессе…

Хватаю первый попавшийся лист с рисунком и фокусирую на нём взгляд.

Сердце пропускает удар, когда я понимаю, что с него на меня смотрит… Бурый. Точнее, его чёрно-белая карандашная копия.

Взгляд устремлён прямо. Как и обычно на портретах. Скулы красиво очерчены. Борода отлично прорисована.

Я что, его вчера нарисовала?!

Начинаю просматривать остальные листы. От шока у меня открывается рот, а пальцы начинают нервно дрожать. На всех рисунках. Нет, не так. Абсолютно на всех, чёрт побери, рисунках изображён Бурый собственной персоной.

Господи, я вчера всю ночь рисовала этого бородатого гада! Я даже уснула с карандашом в руке!

— Маша, так не пойдёт. Давай я войду, поговорим.

Перевожу испуганный взгляд на дверь и дёргающуюся ручку.

— Стойте! То есть, стой! — ору изо всех сил и вскидываю руку вперёд, будто Бурый может видеть сквозь стены. — Не входи! Я… я не одета!

— Ну, накройся одеялом.

— Я совсем не одета! Не входи, говорю!

Подрываюсь с кровати, сгребаю все альбомные листы в кучу и под шум грохочущего сердца мчу к столу. Открываю первый ящик и пихаю в него листы.

Взгляд цепляется за последний рисунок. Прежде чем задвинуть ящик, беру его в руки и внимательно всматриваюсь в работу.

Я всегда придирчиво и критично отношусь к своим рисункам. И если остальные портреты Миши можно назвать лишь набросками, то этот… очень хорошо получился. Даже идеально. Невольно провожу пальцами по каждой карандашной чёрточке, прорисовывающей лицо Бурого. Красиво и чувственно… И очень странно… Странно, что я его нарисовала! Да ещё и так много раз!

Господи, ну почему не пейзаж? Не натюрморт? Море, пальмы с гамаком, в конце концов! Почему из миллиона разнообразных вариантов я выбрала именно бородатую морду этого гада?!

— Ты оделась? — вздрагиваю от неожиданности, когда по ту сторону двери снова раздаётся нетерпеливый голос Бурого. — Очень долго и подозрительно, Марья Алексевна. Я вхожу.

— Сейчас… минутку! — быстро пихаю рисунок в стол и захлопываю ящик за секунду до того, как Миша распахивает дверь. Последнее, что успевает ухватить мой взгляд, это то, что я плохо пропихнула последний лист с тем самым наиболее удачным портретом, и теперь его края торчат из ящика.

Чёрт!

— Ты спала или марафон бежала? — спрашивает Бурый, войдя в спальню и косо меня оглядывает.

— Эм… в смысле? — тут же прижимаюсь к столу так, чтобы спиной закрыть торчащий лист, попутно пытаясь незаметно протолкнуть его в ящик, но он никак не хочет поддаваться.

— В смысле ты так дышишь, как будто только что участвовала в забеге на длинную дистанцию.

— А, ты об этом… ну, я просто… зарядку делала.

— Голая? — выгибает бровь. — Когда я к тебе постучал, ты сказала, что на тебе совсем ничего нет.

— Да, и что? — спрашиваю с вызовом. — Я люблю, чтоб всё дышало!