Книга Я вернулся за тобой, страница 78 – Полина Довлатова

«Это теперь моя работа».

А сегодня?

Сегодня он меня ещё не целовал. Я считала. Господи, какой стыд — я считала.

Хочу. Вот прямо сейчас — повернуться до конца, дотянуться и... И что? Как это вообще делается — первой? А вдруг он отстранится? Скажет своим невыносимым голосом: «Аленёнок, ты чего это удумала?» — и я умру. Вот прямо тут умру, на этом пледе, от стыда, статья сто десятая, доведение до самоубийства...

Я смотрю на его рот. Отвожу глаза. Снова смотрю. Прикусываю губу...

— Опять кусаешь, — говорит он низко.

— Что?

— Губу. Кусаешь. Я же запретил.

— Я не... это... я думала...

— О чём? — он поворачивает голову, и наши лица оказываются в опасной близости. Его глаза в свете камина — тёмные, вспышки пламени плавают в зрачках. — О чём думала, Алёна?

Всё. У меня на лбу бегущая строка, крупный шрифт, подсветка. Он читает — я вижу, как он читает, взглядом, скользящим от моих глаз к моему рту и обратно.

— Ни о чём, — шепчу я.

— Врёшь, — шепчет он.

И целует меня.

Разворачивает одним движением — я даже не понимаю, как оказываюсь боком у него на коленях, — его ладонь ложится мне на затылок, и его губы накрывают мои. Горячие. Уверенные. Сразу — глубоко, без разведки, как будто мы не прерывались с той ночи.

И я тону.

Сразу. С головой. В этот раз нет паники, которую нужно выжигать, нет шока — есть только он, его рот, его язык, который медленно, тягуче проходит по моей нижней губе, и я открываюсь сама, встречаю его сама, неумело, жадно, со стоном, который рождается где-то в глубине горла и который я не успеваю проглотить.

Этот стон что-то с ним делает.

Я чувствую — что-то щёлкает. Как предохранитель. Его рука на моей спине из «держащей» становится другой — она сгребает мою футболку в кулак, тянет меня ближе, вжимает в его грудь, и поцелуй из медленного становится глубоким, тяжёлым, от него плавится позвоночник и путаются мысли.

Гром грохает прямо над крышей — я даже не вздрагиваю. Какая гроза. Здесь своя гроза.

Его губы уходят с моих — я протестующе тянусь следом — и опускаются ниже. На подбородок. На челюсть. За ухо — и там, за ухом, он делает что-то такое губами, что у меня подгибаются пальцы на ногах и из горла вырывается звук, которого я от себя никогда не слышала.

— Тш-ш, — выдыхает он мне в шею. И продолжает.

Вниз по шее. Медленно. Обстоятельно. Его щетина царапает кожу, губы жгут, и каждое прикосновение отдаётся не там, где он касается, а внизу живота — тугими горячими толчками. Я вцепляюсь в его плечи. В твёрдые, каменные плечи, которые перекатываются под моими ладонями.

Его рука — та, что сгребала футболку — разжимается. И ложится на голую кожу. Под ткань. На поясницу.

Я замираю.

Он тоже. Поднимает голову. Смотрит мне в глаза — долго, серьёзно, без единой ухмылки. В зрачках плавает камин.

— Скажи «стоп» — и я остановлюсь, — говорит он хрипло. — Прямо сейчас скажи. Потом будет сложнее.

Вот он. Момент. Я знаю, о чём он спрашивает. И он знает, что я знаю.

Стоп — это безопасно. Стоп — это правильно. Стоп — это то, что сказала бы разумная Алёна Одинцова, студентка юрфака, которая всё в жизни делает сама и никому не доверяет.

— Не говорю, — шепчу я.

Что-то вспыхивает в его глазах — тёмное, голодное, — и на одну секунду мне становится по-настоящему страшно. А потом он выдыхает — длинно, сквозь зубы, как человек, снимающий с плеч неподъёмный груз, — и целует меня снова.