Книга Я вернулся за тобой, страница 62 – Полина Довлатова

Разворачиваюсь на месте — резко, всем корпусом, с пистолетом в руках...

И на автомате оказываюсь пойманной: одна его рука перехватывает мои запястья, уводя ствол в сторону и вниз, вторая ложится на талию. И вот мы уже стоим лицом к лицу. Вплотную. Моё запрокинутое лицо — напротив его, опущенного.

— Первое правило, Одинцова, — говорит он тихо. — Ствол смотрит туда, где нет людей.

— Прости, я...

— Опасная ты женщина, Одинцова.

Всё.

Я забываю про пистолет. Про банку. Про первое правило и про все остальные правила тоже.

Женщина.

Не «Аленёнок». Не «мелкая коза». Не «ребёнок», не «соплюха», не «дурочка с оленьими глазами».

Женщина.

Слово падает куда-то в самую середину меня и разгорается там медленным жаром. Я смотрю в его глаза — серо-голубые, с серыми крапинками на дне радужки — и вижу, что он тоже понял, что сказал. Понял — и не забирает обратно.

Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Через футболку я чувствую каждый из них. Пять точек, в которых плавится кожа.

— Патроны кончились, — говорит он совсем не про патроны.

— А... да... наверно... — отвечаю я тоже не про них.

Он забирает у меня пистолет — аккуратно, палец за пальцем разжимая мою хватку, и от этого простого движения у меня по позвоночнику стекает горячая волна. Ставит на предохранитель. Убирает в кобуру.

И отступает на шаг.

Ну конечно. Как вчера. Дошёл до какой-то своей внутренней черты — и назад. Как будто у него там, внутри, натянута сигнальная лента: «Стой. Проход запрещён».

Интересно, что там, за этой лентой. И почему туда нельзя мне.

— На сегодня всё, — Романов подбирает с земли пустой магазин. — Из четырнадцати — одно попадание. Стрелок из тебя пока как из меня балерина, но для первого раза сойдёт.

— Между прочим, я поразила цель, — задираю подбородок.

— Между прочим, цель была консервной банкой и не двигалась.

— Между прочим, некоторые вообще ни одной банки в жизни не сбили.

— Между прочим, некоторые в армии по мишеням отстрелялись на годы вперёд... — он вдруг осекается на полуслове.

Потому что из кармана его штанов раздаётся вибрация.

И тут моя эйфория от сбитой банки делает финт, которого я сама от себя не ожидала.

— Твоя женщина, наверно, — вылетает из меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. — Соскучилась.

Романов медленно поднимает на меня взгляд. Одна бровь ползёт вверх, а на щеках предательски намечаются ямочки.

— Моя... кто?

— Никто, — разворачиваюсь к забору и делаю вид, что мне жизненно необходимо рассмотреть оставшиеся четыре банки. Щёки горят так, что об них можно прикуривать. Господи, Одинцова, ну кто тебя за язык тянул?!

Он смотрит на меня ещё секунду — я чувствую этот взгляд лопатками, — а потом достаёт телефон. Бросает взгляд на экран.

И его лицо меняется. Мгновенно. Как будто по нему провели невидимой ладонью и стёрли всё живое. Ямочки, усмешку, тепло в глазах — всё. Остаётся серый камень.

— Я отойду, — бросает он и, не дожидаясь ответа, идёт в сторону дома.

Говорит тихо. Слишком тихо. Я не слышу ни слова — только интонацию, ровную и рубленую, как стук ножа по разделочной доске. Его спина каменеет с каждой секундой разговора. Плечи, лопатки, шея — всё превращается в монолит.

Полторы минуты. Может, две.

Потом он убирает телефон и какое-то время просто стоит, глядя в забор. Я вижу, как под его скулами ходят желваки.