Книга МУР 1951, страница 72 – Сим Симович

Вера Николаевна подняла на Алексея взгляд, в котором больше не осталось сомнений. Лицо следовательницы было бледным, но в глазах горел тот самый упрямый, несгибаемый огонь, с которым идут на самые тяжелые процессы:

— Полковник Дронов требовал от нас фактов, Платонов. Мы получили не просто факт — мы получили неопровержимое материальное доказательство того, что убийства связаны одной рукой и тянутся из прошлого.

— Дронову эту папку пока показывать нельзя, — твердо осадил ее Алексей. — Полковник закусит удила, заявит, что мы вытащили старый архивный хлам, чтобы оправдать собственную беспомощность, и передаст дело в МГБ под видом «недоследованной диверсии сорок седьмого года». А там чекисты закроют всех артистов на три месяца в одиночках, пока настоящий убийца будет спокойно выбирать следующую жертву.

— И что вы предлагаете? — тихо спросила Вера, подходя ближе к сыщику.

— Составить подробную анатомию зверя, — ответил Платонов, глядя в темноту подвального прохода. — Мы не станем прочесывать весь трехмиллионный город. Мы нарисуем его точный портрет: его возраст, его привычки, его образование, круг его общения и место, где он живет. Мы заставим его самого сделать шаг в нашу сторону.

— Анатомию зверя… — прошептала Шестакова, пробуя незнакомое, пугающее словосочетание на слух. — Звучит как вызов всей нашей юриспруденции, Платонов. Но, бог видит, у нас нет другого выхода. Пойдемте наверх. В дежурке остыл чайник, а у нас впереди самая длинная ночь в жизни.

В четвертом следственном кабинете на Петровке время давно потеряло свой привычный ход. Керосиновый фитиль в настольной лампе потрескивал, роняя на зеленое сукно тусклый янтарный круг, в котором вились тонкие сизые струйки табачного дыма. За окнами глухо выл ночной московский буран, швыряя в темные стекла горсти колючей крупы, а чугунная батарея в углу надсадно шипела, едва согревая стылое казенное помещение.

Костя Громов сидел на табурете возле электрической плитки, бережно баюкая в ладонях закопченный жестяной кофейник. Капитан плеснул крутого кипятка в граненые стаканы, бросил туда по щепотке ядреного грузинского чая «номер один» и с грохотом придвинул угощение к краю стола.

— Пейте, сыщики, пока не остыло, — прохрипел разведчик, морщась от боли в ушибленной челюсти. — Настоящий купеческий настой, смола чистая. В башке хоть малехо прояснится. А то у меня от этой подвальной пыли и сорок седьмого года мозги раком встали. Леха, ты давай, не томи. Обещал нам анатомию зверя нарисовать — вот и выкладывай, чего надумал. Только по-человечески говори, без латыни и профессорских выкрутасов, а то я себя рядом с тобой чувствую курсантом на экзамене по политэкономии.

Вера Николаевна сняла форменный жакет, оставшись в строгой белой бланжевой блузке с глухим воротничком. Девушка аккуратно заправила выбившуюся прядь за ухо, обмакнула стальное перо в чернильницу и пододвинула к себе чистый лист ватмана, прижав углы медными пресс-папье:

— Я готова записывать, Алексей Григорьевич. Только помните: через сорок восемь часов полковник Дронов потребует фамилии и адреса. Если в этом документе будут одни умозрительные догадки, нас поднимут на смех. Нам нужны приметы, которые можно проверить по картотекам.

Платонов медленно поднялся, прошелся по скрипучему паркету до черной грифельной доски, оставшейся в кабинете со времен вечерних курсов милицейского комсостава, и взял в пальцы кусок белого школьного мела. В памяти старлея отчетливо всплывали методики поведенческого анализа, которые в его прежнем времени считались азбукой криминалистики, но здесь, в суровой Москве пятьдесят первого года, звучали как чистое колдовство.