Книга МУР 1951, страница 31 – Сим Симович

Стеклянный заварочный чайник щедро плеснул в чашки смоляной, пахнущий горными травами настой, после чего Крид плеснул туда крутого кипятка, перелил часть напитка в глубокое блюдце с золотой каемкой и подвинул его сыщику. Следом на стол легли щипчики и несколько темных, неправильной формы кусков сахара, отливавших густым карамельным глянцем.

— Бери, не стесняйся, — негромко произнес майор, присаживаясь напротив и беря в руки свое блюдце с такой непринужденной легкостью, словно держал фарфор сотни лет подряд. — Сахар настоящий, тростниковый, с Кубы. Моряки с балтийского конвоя презентовали по старой памяти. Твердый как кремень, сладость тяжелая, зато дух держит долго. Пей вприкуску, так вкуснее.

Алексей осторожно отколол щипцами крошечный осколок, положил его под язык и сделал осторожный глоток обжигающего чая из блюдца. Настой ошпарил нёбо восхитительной терпкостью, смешанной с густым медово-паточным привкусом тростника, мгновенно снимая накопившуюся за день тупую усталость.

Крид пил не торопясь, маленькими глотками, глядя поверх фарфорового края прямо в лицо своему подчиненному. Свет настольной лампы очерчивал его резкие породистые скулы и коротко остриженные светлые виски, делая лицо похожим на скульптуру из северного гранита.

— Шестакова закрыла материал, — нарушил тишину начальник, аккуратно опустив блюдце на стол. — Бумаги составлены грамотно. В прокуратуре вопросов не возникнет, замяли историю чисто.

— Костя постарался, — сдержанно отозвался Платонов. — Да и Вера Николаевна нас гоняла так, будто мы государственные преступники.

— Она правильная девка, — ровно заметил Крид, чуть прищурив пронзительные серо-голубые глаза. — Въедливая, колючая, закону верит свято. Такие в нашем ведомстве нужны не меньше, чем стрелки вроде тебя с Громовым, иначе уголовный розыск через полгода превратится в бандитскую шайку с красными удостоверениями. Но я тебя не за этим позвал, Алексей.

Майор оперся локтями о зеленое сукно стола, переплел пальцы и посмотрел на старлея с той странной, пугающей глубиной, от которой по затылку снова побежали мурашки.

— Ты сегодня под очередями красиво плясал, — спокойно заговорил Виктор Иванович. Голос его звучал глухо, наполняя комнату размеренным гулом. — Пацана из-под пуль выдернул, старика волоком вытащил, гранату в окно вернул. Прямо как на плакате Воениздата. Одно забыл, лейтенант: война кончилась шесть лет назад. Берлин взяли, фрицев закопали, парад отгремел.

Платонов шевельнулся в кресле, собираясь возразить, но майор лишь едва заметно качнул головой, останавливая его простым движением бровей:

— Помолчи, послушай старших. Я знаю эту фронтовую дурь. Когда четыре года подряд смерть рядом ходит и в затылок дышит, начинает казаться, будто собственная жизнь ничего не стоит. Копейка ломаная ей цена, правда? Залезть в пекло, грудью амбразуру накрыть, пулю лбом поймать — дело нехитрое, кровь молодая, азартная, горит ярко. Только вот какая штука получается, Платонов… Нам мертвые герои в петровских коридорах без надобности. У меня на мемориальной доске в вестибюле фамилий выбито столько, что читать устанешь. Мне живые оперы нужны.

Крид взял кусок тростникового сахара, повертел его в широких пальцах и со щелчком расколол щипцами пополам.