Книга МУР 1951, страница 283 – Сим Симович

— Не скромничай, сыщик, тебе это совершенно не идет, — Вера легко, почти неслышно подошла ближе, заглядывая за край холста.

Она замерла, и легкая ироничная усмешка на ее губах мгновенно растаяла, уступив место искреннему, глубокому изумлению. Девушка медленно перевела дыхание, не отрывая взгляда от полотна, на котором бушевало тяжелое закатное пламя над Москвой-рекой. В свете вечернего солнца багряные зубцы кремлевских стен казались выкованными из раскаленной меди, а вода под мостом дышала тревожной, маслянистой глубиной, отражая гаснущие всполохи неба.

Но смотрела Вера не на башни. Ее взгляд сразу приковало к трем силуэтам на гранитном парапете.

— Господи… — тихо, почти благоговейно выдохнула она, и тонкие пальцы невольно потянулись к полотну, остановившись в сантиметре от еще влажной краски. — Крид… Надо же, спина какая широченная, будто мост на себе держит. Даже складки на пальто его, майорские, сердитые. А это ведь Костя? Ну точно, фуражка набекрень и папироска тлеет, сейчас дымом на всю набережную пыхнет. Откуда ты это взял, Алеша? Ведь мы же никогда вот так втроем на мосту не стояли?

— На мосту не стояли, — негромко отозвался Платонов, глядя не на холст, а на ее освещенный солнцем профиль. — Зато в одном строю стояли, когда город от беды заслоняли. И стоять будем, сколько потребуется.

Вера сделала полшага вправо, вглядываясь в центральную фигуру, и щеки ее внезапно залила густая, девичья краска:

— А это… это я?

— Ты, Верочка. Кто же еще.

— А почему шарф зеленый? У меня ведь отродясь такого не водилось, все больше казенные серые да синие под воротник кителя.

— А мне показалось, что тебе пойдет именно такой, — Алексей подошел вплотную, чувствуя, как от ее волос веет тонким, чистым ароматом яблоневого цвета и весеннего ветра. — Весенний цвет. Мирный. Тебе ведь форму носить тяжело, я же вижу. Ты в ней как в железных латах ходишь, чтобы никто твоего доброго сердца не разглядел за параграфами кодекса.

Вера опустила ресницы, разглядывая пуговицы на его сорочке, но в уголке ее рта снова дрогнула лукавая, трогательная искорка:

— Надо же, какой проницательный следователь сыскался. Мысли на расстоянии читает, диагнозы ставит без медицинского диплома. А скажи мне на милость, товарищ Платонов, почему это на картине я в сторону смотрю? Все на Кремль любуются, один Грач ворон считает, а я назад оглядываюсь? Кого это я там высматриваю на пустой набережной?

— Меня, — просто и совершенно спокойно ответил Алексей, глядя ей прямо в глаза.

В комнате повисла хрупкая, звенящая пауза.

За окном лениво шелестела молодая листва тополей, где-то во дворе дядя Миша негромко переругивался с молочницей из Подмосковья, а на бревенчатой стене у печи мерно, сухо отсчитывали секунды старые ходики с тяжелыми чугунными гирьками в виде еловых шишек. Тик-так. Тик-так. Время больше не неслось вскачь, не требовало стрелять, выбивать признания и прятать гильзы. Оно остановилось в этой крошечной казанской каморке, замкнувшись в круг их двоих.

Вера медленно подняла голову. В ее темных глазах уже не было прежней насмешливости — в них плескалась та бездонная, чистая глубина, перед которой отступали любые сомнения.

— Значит, тебя… — шепотом повторила она, и голос ее чуть дрогнул. — А если бы не дождалась? Если бы ты там, в Кунцево под пулями остался, или на Можайке, или еще раньше, в снегиревских подвалах? Ты ведь вечно вперед лезешь, Алеша. За всех закрываешься, за генералов, за Крида своего неуязвимого, за отца моего… А обо мне ты подумал? Знаешь, каково это — сидеть у телефонного аппарата спецсвязи и ждать, пока на том конце зуммер оборвется, боясь услышать, что старший лейтенант Платонов погиб при исполнении?