Книга МУР 1951, страница 265 – Сим Симович

Николай Петрович поднял рюмку чуть выше, и голос его дрогнул от с трудом сдерживаемого волнения:

— Ты пошел в самое пекло, Алексей Григорьевич. Рисковал жизнью, честью, офицерским званием, зная, что в случае малейшей ошибки тебя самого сотрут в лагерную пыль. И совершил ты это ради нас. Пока на нашей земле служат такие сыщики, пока в милиции есть такие офицеры чести, как вы с вашим легендарным майором, никакая тьма не сможет окончательно поглотить эту страну. За твое благородное сердце, сынок. За твое мужество и за то, чтобы рука твоя никогда не дрогнула!

— За Алешу! — тихо, но с такой пронзительной силой выдохнула Вера, поднимая свой бокал, что звон хрусталя отозвался под высоким потолком чистой серебряной нотой. Глаза девушки блестели от выступивших слезинок гордости, щеки пылали румянцем, а рука, державшая тонкую ножку бокала, чуть заметно подрагивала.

Анна Сергеевна молча прижала надушенный платок к глазам, согласно кивая каждому слову мужа.

Платонов поднялся, чувствуя, как к горлу подкатил непривычный, горячий комок. Опер привык к скупым благодарностям комдивов на передовой, к сухому «молодец» от комиссара Мальцева и железному рукопожатию Крида. Но здесь, перед этими чистыми, много выстрадавшими русскими интеллигентами, его фронтовая броня дала трещину, уступая место глубокому, выстраданному человеческому теплу.

— Спасибо вам, Николай Петрович. И вам, Анна Сергеевна, — негромко, но так веско произнес Алексей, что каждое слово весило полновесным золотником. — Для меня честь сидеть за этим столом. А насчет долга… Знаете, на войне нас учили одному простому правилу: своих на нейтральной полосе не бросают. Никогда и ни при каких раскладах. Москва — это ведь тоже передовая, только окопы не всегда видны. И пока мы дышим, мы с этих позиций не уйдем. За ваш дом. За мир и покой под этой крышей.

Они выпили. Зубровка мягко обожгла горло пряным полынным жаром, оставив долгое, согревающее послевкусие.

Вера тут же подала Алексею чашку с горячим черным чаем, украдкой перехватив его взгляд. В этой немой паузе, когда звенели серебряные ложечки и Анна Сергеевна начала разрезать большой пирог с вишневым вареньем, между ними окончательно исчезли последние служебные преграды. Осталась лишь та чистая, ясная глубина взаимного чувства, которая уже не нуждалась в громких признаниях на людных улицах, спокойно и уверенно ожидая своего заветного часа в тишине натопленной комнаты в Малом Казенном.

В первой декаде апреля мокрый снег на подмосковных трактах окончательно превратился в рыжую жижу, но ночные заморозки все еще сковывали колеи тонкой стеклянной коркой, превращая любое загородное шоссе в коварную ледяную стиральную доску.

Трофейный «Хорьх» майора Крида шел по старому Можайскому шоссе размеренно, басовито урча двенадцатью цилиндрами. Тяжелая машина с длинным хищным капотом и полированными крыльями рассекала утренний туман, стелившийся над хвойными перелесками за Одинцовом. За рулем сидел старший сержант Коля Воронов — двадцатичетырехлетний вологодский парень, бывший механик-водитель танковой бригады, которого майор три года назад лично выдернул из госпиталя и определил на Петровку. Коля крутил большую бакелитовую баранку скупо, по-хозяйски, объезжая глубокие выбоины с талой водой и лишь изредка поглядывая в узкое зеркальце заднего вида.