Онлайн книга «МУР 1951»
|
— Леха… — донесся от чугунной трубы слабый, сиплый стон. — Ты, что ли… чертяга… Алексей бросился к Громову, опустился на колени в золу. Достав трофейный складной нож, он перерезал пеньковую веревку, которой цепь крепилась к трубе, и бережно подхватил обмякшее тело напарника. Костя был тяжелым, как мокрый куль с песком, кожа его горела сухим лихорадочным жаром, но здоровый глаз капитана смотрел на Платонова со знакомой, шальной и упрямой усмешкой: — Ну ты… и копуша, старлей… Я уж думал… к Ленину в мавзолей на свидание опоздаю… Чего так долго?.. — Трамваи плохо ходили, капитан, — хрипло выговорил Алексей, стягивая с мертвого часового сухой полушубок и укутывая дрожащие плечи напарника. — Сабир где? — Ушел… — Громов с трудом сглотнул кровь, голова его бессильно мотнулась на плечо Алексея. — В четыре утра… снялся с тремя стрелками. Сказал… на Сретенку пойдет… ментовку жечь… чтоб город на уши поставить… Надо уходить, Леха… Сюда через полчаса… их подмога нагрянет… — Уйдем, Костя. Держись за меня. Платонов с трудом поднялся, стиснув зубы до скрежета, закинул правую руку Громова себе на шею и рывком взвалил полуживого капитана на спину. В глазах на мгновение потемнело от боли в раненом плече, ноги подкосились под весом двух мужиков, но Алексей устоял. Шаг за шагом, цепляясь свободной рукой за обледенелые кирпичи, он потащил напарника вверх по разрушенным ступеням — прочь из этой могилы, наружу, в спасительную и беспощадную русскую метель. Глава 30 Студеная мгла за порогом котельной встретила их диким, ревущим порывом низовой метели. После удушливого порохового чада и жара углей морозный воздух полоснул по обожженным легким сухим ледяным лезвием, выбивая дух. Платонов пошатнулся, подволакивая ногу в глубоком замете. Костя на его спине висел тяжелой, бесформенной ношей; голова разведчика в драном полушубке безжизненно моталась на плече опера, обжигая щеку Алексея прерывистым, горячечным дыханием. Под ногами хрустел неровный наст, сквозь который сапоги то и дело проваливались в скрытые карстовые провалы и ржавую паутину заводской арматуры. Каждый шаг давался старлею с глухим, сдавленным стоном. Левое разорванное предплечье дергало тупой, пульсирующей болью, словно в мясо по самую кость вогнали раскаленный железнодорожный костыль. Кровь сквозь пробитый рукав москвички сочилась наружу, мгновенно смерзаясь на ветру в жесткую, стеклянную корку, но разжать пальцы правой руки, удерживавшей Громова за пояс, Алексей не мог — выпусти напарника на снег, и поднять его во второй раз сил уже не хватит. Они брели через бесконечное белое поле по направлению к Можайскому тракту. Заводские трубы Шапошникова позади уже растворились в крутящемся снежном мареве, ориентиров не осталось вовсе, лишь далекий, едва слышный перестук колес на железнодорожной насыпи указывал сторону света. Ветер бил в лицо пригоршнями острой ледяной крупы, брови и ресницы Платонова обросли тяжелым колючим инеем. Сознание начинало мерно и монотонно сужаться до одного-единственного маятника: толчок правой ногой, выдох, подтянуть левую, не упасть, только не упасть в этот мягкий, предательский сугроб. — Леха… брось ты меня к чертовой бабушке… — сквозь вой вьюги просипел на ухо Громов. Голос капитана был едва различим, слова путались в запекшихся губах: — Сам… сам уходи… Сюда урки на выстрелы… подтянутся… Брось, говорю, дурья твоя башка… |