Книга МУР 1951, страница 191 – Сим Симович

— Не знаю. Наверное, нет. Все, что нужно было сказать, я сказала сегодня утром в Серебряном Бору. Он сделал свой выбор в сорок пятом году, когда решил, что генеральские лампасы дают право воровать у мертвых. А я сделала свой. Отец, когда узнал… отец заплакал. Впервые в жизни видела, как он плачет. Обнял меня и сказал: «Спасибо, дочка, что не испугалась».

Они остановились у чугунной калитки.

Вера повернулась к нему, протянула руку в шерстяной перчатке и бережно, едва касаясь, положила пальцы на его перевязанное предплечье:

— Спасибо вам, Алексей. Если бы не вы… я бы сломалась в том сквере на Киевском. Честное слово, бросила бы все и уехала в провинцию, в народный суд. Вы удивительный человек. Настоящий.

Платонов накрыл ее ладонь своей рукой, чувствуя сухое, живое тепло сквозь ткань:

— Мы в одной упряжке были, Верочка. Без тебя этот нарыв никто бы не вскрыл. Так что благодарность взаимная. До понедельника?

— До понедельника, товарищ орденоносец, — она улыбнулась открыто, светло, с тем самым озорным огоньком в глазах, который Алексей видел у нее так редко. — И только посмейте прийти на службу в рваном кителе. Лично отправлю на гауптвахту за нарушение формы одежды!

Девушка легко развернулась и пошла вниз по переулку в сторону Кузнецкого Моста, а Платонов еще долго стоял у фонарного столба, глядя ей вслед, пока ее синее пальто не растворилось среди вечерней толпы москвичей.

В Малый Казенный переулок Алексей вернулся уже в глубоких сумерках.

Во дворе было тихо и спокойно. Хромой дядя Миша закончил чистить дорожки, посыпал ступени чистым речным песком и теперь мирно смолил козью ножку у своей каморки. Увидев старлея, старик приветливо приподнял треух:

— Добрый вечер, Алексей Григорьич! Провод телефонный починили к полудню, звонил кто-то из управления, справлялся о вас. Дверь вашу соседи осмотрели, замок новый приладили. Порядок в доме!

— Спасибо, Миша, — опер сунул старику пятерку на табак и поднялся на второй этаж.

В комнате было тепло. Заботливая тетя Паша, пока его не было, протопила голландку сухими березовыми поленьями — от печи шло ровное, ласковое тепло, в воздухе пахло смолой, лавандовым мылом и свежим хлебом, кусок которого соседка оставила на тарелке под чистым рушником.

Следы погрома были убраны: переломанный шкаф мужики с первого этажа вынесли в сарай, книги аккуратно стояли стопкой у стены, а растерзанный матрас тетя Паша зашила суровой ниткой и застелила чистой бязевой простыней.

Платонов скинул москвичку, повесил ее на гвоздь у входа и подошел к круглому столу.

На столе под светом настольной лампы лежал сшитый и отреставрированный холст.

Краски за день окончательно схватились. Тонкий потайной шов, наложенный рукой сыщика, почти растворился под слоями сиены и кобальта. На картине снова горел тихий, не знающий зла московский вечер: золотые купола Кремля, нежная розовая полоса заката над рекой и сиреневые тени под гранитными быками моста.

Опер достал из кармана штатный наган, положил его на край стола рядом с коробочкой мятных конфет. Рука по старой армейской привычке потянулась было к спичечному коробку, но пальцы замерли на полпути.

Тяга к табаку больше не жгла горло. Мутная, душная зависимость ушла вместе с призраками польских подвалов.