Книга МУР 1951, страница 14 – Сим Симович

Алексей шагал по просыпающейся столице широким, пружинистым шагом, ощущая во всем теле приятную бодрость и ту удивительную, хмельную легкость, какая случается только после пережитой бури. Он был жив, вокруг него бурлил великий, могучий город, полный тайн и скрытых угроз, а впереди ждал сложный день, к которому он теперь чувствовал себя абсолютно готовым.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь пыльное стекло, расчерчивая дощатый пол длинными бледными полосами. Голова после ночной прогулки и неожиданного чаепития у балерины уже не раскалывалась, оставив лишь легкую чугунную тяжесть в затылке да тупую ноющую память в ребрах, куда вчера так неудачно пришелся каблук уличного налетчика.

Алексей подошел к умывальнику, над которым на ржавом гвозде висело мутноватое зеркало в жестяной оправе. Из ящика стола он достал канцелярские ножницы и, осторожно поддев край заскорузлой марли, принялся срезать повязку. Бинты сходили неохотно, с сухим шорохом цепляясь за запекшуюся сукровицу у виска. Когда последний слой упал в таз, сыщик вгляделся в собственное отражение. Рана выглядела сердито: рваная багровая борозда шла по касательной над левой бровью, теряясь в волосах, но края уже успели затянуться плотной темной коркой. Старый фронтовой эскулап в лазарете не соврал — кость выдержала удар свинца, оставив на память лишь внушительную боевую отметину, которая через пару месяцев обещала превратиться в аккуратный белесый шрам.

Сполоснув лицо ледяной водой из-под крана и сжав зубы от резкого укола в виске, опер насухо вытерся жестким вафельным полотенцем. На кухне уже весело посвистывал чайник на крошечной газовой конфорке. Алексей не стал размениваться на церемонии: бросил в граненый стакан добрую щепоть грузинского черного чая, залил крутым кипятком до самых краев и бросил туда два увесистых колотых куска сахара. Настой вышел смоляным, почти непроглядным, пахнущим терпким дубовым листом и сладковатой патокой. Обжигающий глоток мгновенно прокатился по пищеводу горячей волной, прогоняя остатки сна и наполняя жилы плотной утренней бодростью.

Служебный гардероб требовал аккуратности. Темно-синий шерстяной китель с васильковыми петлицами и двумя маленькими звездочками старшего лейтенанта на погонах сидел на плечах ладно, будто шили его по мерке в хорошем ателье. Опер застегнул все форменные пуговицы со штампованными звездами, одернул полы, затянул на поясе широкий кожаный ремень с двузубой латунной пряжкой и сунул в карман галифе пару вчерашних чугунных кастетов — расставаться с таким весомым аргументом после ночных событий не хотелось совершенно. Завершила сборы фуражка: Алексей аккуратно натянул ее на голову, чуть сдвинув козырек в сторону левого уха, чтобы темный бархатный околыш полностью прикрывал свежую рану.

Выйдя из подъезда, старлей окунулся в бодрящую утреннюю суету осенней Москвы. До Петровки путь лежал неблизкий, но идти пешком доставляло особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Город жил на полную мощь. Мимо с грохотом катили полуторки и тяжелые трехосные студебекеры, уцелевшие со времен войны, на перекрестках звенели трамваи, а по тротуарам плотной рекой текли люди в ватниках, пальто и форменных шинелях, спешащие на заводы и в наркоматы. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов утренней столицы: дым паровозных топок с недалеких вокзалов, аромат свежеиспеченного ржаного хлеба из полуподвальных булочных и легкий морозный туман, стелющийся над мостовыми.