Книга МУР 1951, страница 115 – Сим Симович

Из дальней полуоткрытой двери лился резкий, хирургически белый свет.

Платонов замер за косяком, осторожно заглянув внутрь.

Помещение представляло собой бывшую анатомическую лабораторию или малую операционную, оборудованную с царской роскошью и немецкой педантичностью. Стены до самого потолка были зашиты белым глазурованным кафелем, стыки которого залили сургучом для идеальной стерильности. Вдоль стен высились стеклянные шкафы Шмелева, забитые никелированными биксами, рядами пинцетов, кровоостанавливающих зажимов Кохера и стеклянными колбами с анатомическими срезами. Под мощным четырехрожковым бестеневым светильником, дававшим безжалостный, мертвенный свет, стоял массивный металлический операционный стол с педальным подъемом.

На столе лежала Майя.

Ее репетиционная кофта и шаль были брошены на табурет в углу. Девушка осталась в одном тонком белом трико, расправленном по телу с пугающей, погребальной аккуратностью. Руки и тонкие щиколотки балерины были мягко, но намертво зафиксированы широкими парусиновыми ремнями с кожаными манжетами, не позволявшими пошевелить даже пальцем.

Лицо девушки казалось вырезанным из каррарского мрамора. На сомкнутых веках дрожали длинные темные ресницы, а дыхание было редким, неглубоким и пугающе хриплым: над ее головой на никелированном штативе покачивалась стеклянная капельница с марлевой маской Эсмарха, откуда на салфетку, прижатую к губам, методично, раз в три удара метронома, падала маслянистая капля хлороформа.

Густые темные кудри Майи были распущены по белому резиновому валику под затылком, сияя шелковистым отливом под электрическими лампами.

Возле изголовья спиной к двери стоял пожилой человек.

Профессор Заславский уже скинул свое роскошное пальто с бобровым воротником. На нем был надет длинный белоснежный парусиновый халат, завязанный на спине тесемками, и высокая накрахмаленная шапочка, из-под которой выбивались аккуратно подстриженные седые виски. На руках сидели тонкие коричневые резиновые перчатки, натянутые на манжеты с хирургической ловкостью.

Старик двигался неторопливо, почти торжественно. Он достал из эмалированного лотка длинный узкий скальпель брюшистого типа, поднес клинок к глазам, проверяя полировку стали на свет лампы, и негромко заговорил. Голос его звучал мягко, бархатно, с легкой интеллигентной хрипотцой, какой обычно читают лекции о строении нервных волокон в аудиториях Первого медицинского:

— Вы не должны бояться, милое дитя. Наркоз снимет страх, сотрет всю эту нелепую суету живой плоти. Вы ведь сами знаете, как обманчиво человеческое тело. Сегодня вы взлетаете в антраша, а завтра артроз скрутит хрящ, лицо покроется старческой паутиной, а аплодисменты достанутся другим. Жизнь — это медленное, постыдное гниение. Но искусство… искусство обязано застыть на пике.

Заславский повернул голову к Майе, и в свете ламп блеснули толстые стекла его круглых золотых очков. Взгляд профессора был совершенно спокоен, ясен и наполнен той особой, стеклянной бездной безумия, в которой нет места человеческой логике.

— Левая прядь… — ласково пробормотал старик, протягивая левую руку к виску балерины и пальцами в резине перебирая шелковые волосы. — Ниночка отдала мне левую, Тамарочка у Новодевичьего подарила правую. А ваша станет замковым камнем, милая. Венец триптиха. Вы никогда не состаритесь. Вы навсегда останетесь Авророй в моем саду.