Книга Царствие мне небесное, страница 18 – Вера Богданова

Над пятиэтажками раскатилось неоновое небо. Летом по нему с писком носятся стрижи. Они гнездятся под крышами домов и, когда жара чуть спадает, принимаются гоняться за мошками. Сейчас стрижей не видно, их гнезда-коконы пусты. Из школы на велосипедах едут подростки, в рюкзаке одного надрывается колонка.

Рядом с ДК устанавливают сцену, на входной двери предвыборный бело-синий плакат. У контейнера, переделанного в парикмахерскую, курит мужчина, и по его виду не понять, его уже постригли или только собираются стричь. На другом конце площади здание бывшего универмага. Я не нашла информации о нем в официальных источниках, но увидела такой же в Домодедовском районе, в брате-близнеце нашего поселка. Та же аллея, те же выстроившиеся вдоль нее пятиэтажки и центральная площадь перед магазином, те же стены из рыжего кирпича и даже большие, во всю стену, окна те же. Три ступени ведут на длинное крыльцо, конструктивно утопленное под второй этаж.

После развала СССР в поселке появились маленькие палатки со всем необходимым, от хлеба до пива и газировки. Пиво продавали даже в амбулатории, в подсобном помещении. Я сама тогда ездила к палаткам на велосипеде и покупала жвачку Love is… и растворимый сок в пакетах, жуткую химию ядовитого цвета, пятна от которой не отмывались. Какое-то время универмаг продолжал работать. В большом зале с холодильными витринами, расставленными вдоль стен, иногда лежали рыба, молоко и мясо, продавали хлеб.

К середине 90-х продуктов становилось все меньше, и количество витрин сокращалось. Большую часть зала заняли хозтовары, резинки для волос, вездесущие колготки, майки и халаты с «Черкизона», на полках стояли детская и взрослая обувь и пиратские кассеты. На них мне иногда давали деньги, и я с радостью покупала Older Джорджа Майкла, Generation of love немецкой группы Masterboy и первый альбом Deep Forest, а потом заслушивала их на однокассетнике, который привозила на дачу из Москвы. Бабушка считала, что телевизор вреден для развития, и моими развлечениями в младших классах были только книги и музыка. Я выносила магнитолу в сад – следом змеился удлинитель – и ставила в прохладную вечернюю траву. Музыка перебивала стрекот сверчков, отзывалась эхом в лесу за забором и возвращалась уханьем совы.

1956 год

В начале нулевых кто-то выкупил здание универмага и огородил его забором. Теперь оттуда все время пахнет выпечкой, горячей ванилью и корицей, периодически с территории выезжают грузовички с товаром. Но узнать, где продают эти булки и кто хозяин предприятия, я так и не смогла. Никаких табличек или опознавательных знаков, с улицы видны лишь битые стекла в верхних окнах зала магазина, теперь превращенного в цех.

За бывшим универмагом вытянулась школа. Вдоль ее забора растет кустарник с молочно-белой ягодой, который я почему-то чаще всего вижу именно у школ и детских садов, это снежноягодник, неприхотливый, с гибкими ветвями, которые не ломаются под тяжестью снега. Обычно его используют для живой изгороди. Я помню его заснеженные кусты на школьном дворе в Москве: первый снег собирался в ложечках листьев, лежал шапочкой на гроздьях ягод, белое на белом. Красивый, но ядовитый, смертельная доза – всего сто грамм его плодов.

Недавно я показала эти ягоды сыну и спросила, знает ли он, что их нельзя есть. Он не знал и, казалось, до моего вопроса вообще их не замечал.