Книга Хулиган. Его тихоня, страница 260 – Эла Герс

— Орлов, блять, если ты куришь…

— Я сказал, что не курю! — сердито пробормотал я. — Так поэтому звонишь? Чтобы проконтролировать меня?

Даня ничего не ответил, потому что я был прав.

А я хотел, чтобы меня оставили в покое, но Даня и остальные знали, что, если они это сделают, то я упаду за грань всякого здравомыслия, которое у меня еще оставалось, и приближусь к своему личному аду. Я и сам знал, что так и будет.

Мне должно было быть не все равно. Ведь это была моя жизнь. Я должен был что-то делать, чтобы не облажаться, но это было трудно. Это было охренеть как трудно. Я пытался держать себя в руках ради Ксюши. Я пытался держать себя в руках ради Дани. Ради Влада. Ради Черепа. Я пытался ради всех. Но я знал, что это был лишь вопрос времени, когда тьма, которую я насильно сдерживал, вырвется из своих оков.

— Ты не устал от этого, Дань? — пробормотал я в трубку. — Ты еще не устал от меня?

— Я не сдамся, — прорычал Громов. — Если ты пытаешься заставить меня сделать это, то знай, что я никогда не откажусь от тебя.

— Тогда ты идиот.

— Нет, я твой лучший друг, а вот ты идиот, который пытается отгородиться от всех.

Я раздраженно выдохнул, устав слышать это из раза в раз.

— Вы с Ксюшей пойдете в пиццерию? — спросил Даня после минутного молчания.

— Нет, после пар я отвезу ее домой. Ее родители возвращаются сегодня вечером.

— Тогда будем только мы, — ответил он без промедления.

— Я не голоден.

— Ты можешь просто посидеть с нами.

— Дань, — я тяжело вздохнул. — Я устал и хочу домой. И я клянусь, что поеду прямо домой и не натворю никаких глупостей.

Даня ничего не сказал и я подумал, что он собирался настоять на своей идеи с пиццерией.

Но вдруг услышал, как Громов выругался себе под нос, и пробормотал:

— Ладно, — уступил он. — Увидимся завтра.

— Хорошо, — ответил я. — До завтра.

Отключив звонок, я взял куртку и сунул телефон внутрь. Я вдохнул, выдохнул и, пошатываясь, поднялся на ноги, тяжело опираясь о стену.

Я сделал еще один вдох и, сука, как же больно стало в груди. Словно я дышал огнем и обжигал изнутри свои легкие.

Это началось с тех пор, как состоялся мой разговор с Назаровой. И никак не проходило, несмотря на сменяющиеся дни.

Я закрыл глаза, откинул голову назад и медленно вдохнул, выдохнул. Боль постепенно стала отступать.

Я открыл глаза и посмотрел на наручные часы. Уже почти подошло время встречать Ксюшу. И я отправился за ней.

Ксюша все время поглядывала на меня, пока я вез ее домой. Мне не нравилось, как озабоченно морщился ее лоб. Я ненавидел себя за это. Я ненавидел себя за то, что был причиной ее беспокойства. Я ненавидел себя за то, что отгораживался от нее.

Но больше всего я ненавидел себя за то, что хотел оттолкнуть ее. Оттолкнуть всех.

Она снова перевела взгляд на меня и она выглядела так, словно хотела поговорить со мной. Я стиснул зубы и сильнее надавил на педаль газа, потому что не хотел говорить. Если бы я заговорил, то мог бы сказать что-нибудь язвительное и едкое, что действительно оттолкнуло бы ее. А я и хотел, и не хотел этого.

Глупая.

Мне нельзя было помочь. Меня нельзя было исправить. Я пытался поверить, что это возможно, но одно лишь упоминание о смерти матери заставляло меня снова выходить из себя.

Она видела, как я терял самообладание. Видела, как я накинулся на парня, который ненароком причинил ей боль. Я просто вышел из себя и сорвался. А она напугалась. Я видел, как сильно напугал ее.