Книга Крик души, или Я другая, страница 26 – Ани Вебр

Открываю дверь и вхожу, а ирлинг остаётся стоять за порогом, будто граница комнаты была для него не просто линией на полу, а чем-то большим — чертой, которую он не имел права переступить без разрешения. Смотрит, ожидая ответа, и в его взгляде столько по-мальчишески затаённой надежды, что сердце сжимается — так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Сдерживаю улыбку, чтобы не выдать своей нежности, и говорю:

— Заходи, поговорим без лишних ушей.

— Я не могу, — отступает на шаг, и в этом движении читается не отказ, а страх — страх сделать что-то не так, нарушить неписаные правила, которые теперь встали между нами, как ледяные стены.

— Прекрати, — хватаю за руку и втягиваю в покои, и от этого резкого, почти дерзкого жеста он вздрагивает, но не вырывается. — Я воспитана по-другому. Да и, проведя столько времени вместе, глупо следовать вашим странным законам. Присядем? — указываю на кресла у кофейного столика, и дерево кресел потемнело от времени, но сохранило тепло рук тех, кто сидел в них раньше.

Неуверенно проходит и садится на ближайшее кресло — не расслабленно, а так, будто готов в любой момент вскочить и уйти. Опускаюсь во второе, и кресло принимает меня мягко, словно знает, что мне нужно хоть немного опоры.

— Сложно вести себя с тобой как раньше, но и перестроиться не получается, — признаётся он, глядя куда-то в сторону, будто слова легче произносить, не глядя в глаза.

— Просто будь собой, — даю простой совет, и в нём — вся моя просьба, вся моя надежда. — Я веду себя так же, как и раньше. Если присмотришься, то поймёшь, что, притворяясь парнем, я была такая же, как и сейчас. Что касается твоего вопроса, — решаю вернуться к прежней теме, — я не знаю. Остаться здесь или вернуться домой. Я ещё не решила.

— Что может повлиять на твоё решение? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Многое, — нагло вру, и ложь ложится на язык непривычно горько, как недозрелая ягода. — Надо знать, что меня ждёт, если останусь. Где буду жить? Чем заниматься? — какая же всё это ложь. Но сказать правду язык не поворачивается. Не могу сказать, что моё решение зависит полностью от него, что каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест теперь взвешиваются в моих мыслях, как золото на весах судьбы.

— Жить ты можешь во дворце… — начинает он, и в этих словах слышится не просто предложение, а попытка удержать меня, зацепиться хоть за что-то.

Просыпаюсь в холодном поту — будто из сна меня вытолкнула чья-то невидимая рука, и реальность обрушилась тяжёлым, плотным покрывалом. Ночная сорочка прилипла к спине, ткань стала неприятно липкой, а воздух в комнате казался густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании чего-то. Сердце бешено колотится, отдаваясь гулкими ударами где-то в висках, и каждый удар будто выкрикивает: «Это был сон, всего лишь сон!» Но он был такой реалистичный, что реальность казалась теперь чуть менее настоящей, чем тот придуманный кошмар.

На негнущихся ногах сползаю с кровати — пружины тихо скрипят, будто тоже устали от моих тревожных ночей — и плетусь в купальню, оставляя за собой едва заметный след на холодном полу. Ранение ноет тупой, въедливой болью, но я не обращаю на него внимания: физическая боль — это просто шрам на теле, а вот душевная… Она всё ещё свежа, словно рана, которую трогают снова и снова. И её не заглушить ни одним, даже самым сильным зельем — она живёт внутри, холодная и упрямая, как лёд в глубине колодца.