Книга Крик души, или Я другая, страница 10 – Ани Вебр

Кам отошёл с тремя в сторону и о чём-то тихо разговаривал — голоса звучали приглушённо, почти шёпотом, но я знала: у ирлингов острый слух, и каждое слово доносилось до остальных, как звонкая капля в тихом колодце. Остальные прислушивались и бросали на меня всё более изучающие взгляды — в них уже не было открытой враждебности, но было любопытство, насторожённое, цепкое, как когти хищной птицы. У них острый слух, чем я похвастать не могла. Но по взглядам поняла, что Камиль рассказывает историю нашего знакомства и путешествия — не всю, конечно, не до конца, но достаточно, чтобы оправдать моё присутствие рядом с ним.

Когда они вернулись, главный отдал несколько команд — голос его звучал твёрдо, уверенно, без лишних слов, и большинство стражников растворились в лесу, словно их и не было, будто они стали частью самой тени, частью деревьев и листвы. С нами пошёл только он и ещё два стража — их шаги были бесшумными, но ощутимыми, как лёгкое дрожание земли перед бурей.

С плеча одного из стражей сорвалась птица — маленькая, стремительная, с крыльями, похожими на лоскутки ночного неба. Она унеслась вперёд, мелькнув в воздухе, как серебряная стрела, и исчезла среди ветвей. Послали вестник о нашем прибытии, догадалась я, и от этой мысли внутри всё сжалось — теперь о нас знали, и спрятаться уже не получится.

Через пару часов мы вышли к городу — он возник перед нами, как мираж, ставший реальностью: аккуратные дома, светлые стены, узкие улочки, убегающие вдаль, и воздух, который вдруг стал другим — не лесным, густым и пряным, а городским, смешанным из запахов дыма, выпечки, лошадей и человеческой суеты. Это меня порадовало — мечта о том, чтобы нормально помыться и отдохнуть, вдруг стала почти осязаемой, как тёплый кусок хлеба в руке. Неплохо было бы ещё и поесть, но мыться я хотела больше — смыть с себя пыль дорог, запах пота, запах битвы, запах страха.

Пришли на площадь — просторную, вымощенную светлыми плитами, которые блестели на солнце, как полированное серебро. По периметру стояла стража — неподвижная, молчаливая, словно высеченная из камня, и от их неподвижности становилось не по себе. У большого одноэтажного белого здания стояла толпа народа — они переговаривались, жестикулировали, и в их движениях чувствовалось напряжение, как перед грозой. Не люблю излишнее внимание. Просто покажите, где таверна, и я испарюсь из вашего праздника жизни, думала я, сжимая поводья так, что пальцы побелели.

От делегации отделилась женщина и бросилась в нашу сторону — чуть полновата, но её это не портило, а даже придавало особый шарм: в её движениях была мягкость, в осанке — достоинство, а в глазах — столько света, что он, казалось, разгонял тени вокруг. При её приближении я узнавала знакомые черты — те самые, что видела в лице Камиля: те же шоколадные волосы, отливающие медью на солнце, тот же профиль, будто высеченный рукой искусного мастера, та же линия губ, в которой читалась и сила, и нежность.

— Сынок, — произнесла она дрожащим голосом и кинулась на грудь Кама, и в этом слове было столько боли, столько любви, столько невыплаканных слёз, что оно прозвучало как молитва. — Я уже и не надеялась тебя увидеть, — обнимала, причитая и глотая слёзы. — Сколько ночей и дней я оплакивала тебя. Как я рада, что ты жив и вернулся.