Книга Канцлер-дракон. Её тёмный защитник, страница 9 – Рина Мадьяр

— Так, — шепчет он, и в этом слове слышится напряженная концентрация. — Держись. Почти.

Я держусь. Потому что он держит меня. Его пальцы впиваются в мой бок чуть сильнее уверенно. Твердо.

Процедура длится вечность. Существует только чередование из волны испепеляющего жара и ответной, смиряющей волны его животворного тепла, льющегося через его руки. Его дыхание, ровное, но тяжелое, слышится рядом с моим ухом. Запах его кожи смешивается с запахом полыни и гари.

И наконец, жар начинает стихать. Остается глухая, ноющая боль, похожая на боль после тяжелого ожога, и невероятная пустота, но также и легкость. Я делаю глубокий, насколько могу, вдох. Воздух, холодный и чистый, входит в легкие, не натыкаясь на привычный, укол под ребром. Я кашляю, хрипло, но без той удушающей, гнилостной хрипоты.

Дэйнар убирает руки. Мгновенно становится холодно и пусто там, где были его ладони. Я слышу, как он тяжело вздыхает за моей спиной. Его тело отодвигается от кровати.

Я переворачиваюсь на спину, открываю глаза. Он стоит теперь рядом, опустив голову, его плечи тяжело вздымаются. Он выглядит изможденным, бледным. Удерживать этот поток, эту магию жизненной силы, явно стоило ему больше, чем просто физических сил.

Лекарь молча убирает инструменты, его профессиональное безразличие слегка треснуло, и в его взгляде на канцлера мелькает что-то вроде уважения.

— Первый и самый тяжелый сеанс завершен, — говорит лекарь. — Дыхательные пути значительно очищены. Два следующих будут легче.

Канцлер лишь кивает, не глядя на него. Он поднимает на меня глаза и его взгляд мутный от усталости, но в глубине тлеет слабый отсвет того самого тепла, что он мне отдал.

Служанка молча подает мне питье. Мои руки дрожат так, что она помогает держать кубок. Я пью, не отрываясь от него взглядом.

Канцлер покачивается едва заметно и опирается рукой о спинку кровати.

— Отдыхай, — говорит он хрипло. — Завтра будешь чувствовать себя иначе.

Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, шагая чуть тяжелее обычного.

Я остаюсь лежать, прижимая руки к бокам, где еще чувствуется жар отпечатков его ладоней. В груди горит по-новому странным, тревожным, живым теплом, которое он оставил в самых ребрах.

Лекарь и служанка уходят. В комнате пахнет полынью и едва уловимым, теплым запахом камня, нагретого солнцем. Я закрываю глаза. Боль отступает, уступая место новому чувству. Страха почти не осталось. Есть слабость. А ещё есть благодарность, глубокая и тихая. И есть щемящее понимание, что в этой битве с моей болезнью что-то переломилось не только в легких. Что-то переломилось между нами.

Он показал свою уязвимость. Он потратил свои силы на меня. И в этом молчаливом, тяжелом даре больше силы и больше опасной близости, чем во всех его угрозах и играх. Его руки на моих ребрах вписаны в меня, как шрам или талисман. И я не знаю, что страшнее.

Три дня я учусь заново дышать. Сначала осторожно, как будто пробуя хрупкий лед на прочность. Потом глубже, жадно, до головокружения. Воздух больше не рвется где-то посередине, не застревает, вызывая знакомый спазм. Он вливается полной, глубокой волной, до самого дна легких, холодный и чистый. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом делаю этот тестовый вдох, почти не веря своему телу.