Книга Печать ненависти, страница 20 – Мелина Боярова

— Держите, — Лютобор сунул мне и бояричу по куску черствой лепешки. — Жуйте на ходу. Здесь нельзя задерживаться. Ветер меняется, тянет сыростью из низин.

Завтрак получился скудным и безрадостным. Сухая лепешка царапала горло, вода из фляги отдавала тиной, но я заставляла себя глотать, понимая, что организму нужно топливо. Мы выдвинулись через пару минут, выстроившись в прежнем порядке: Лютобор в авангарде, Андреас в центре, я — замыкающей.

Лес вновь начал меняться. Деревья становились ниже, их стволы искривлялись, будто в судорогах, а подлесок исчез, уступив место влажному, пружинящему мху, из которого сочилась мутная вода при каждом шаге.

Мы спускались в низину.

Туман, стелящийся поначалу только у корней, поднимался выше, сгущаясь с каждым шагом. Плотный, молочно-белый, он совсем не походил на утренний пар, обычно стелящийся по-над рекой. Это был не тот легкий утренний пар, что бывает над рекой. Туман не рассеивался от наших движений, а будто бы обтекал нас, проникая под одежду. Видимость упала до десяти шагов, потом до пяти.

— Держаться вместе! — рявкнул Лютобор, но его голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Не отходить ни на шаг. Андреас, положи руку мне на плечо! Гаяна, держись за Андреаса!

Я потянулась вперед, нащупывая куртку боярича, но пальцы схватили лишь пустоту. Туман сгустился мгновенно, отрезая меня от спутников белой стеной. Я сделала шаг, другой, пытаясь нагнать их, но вокруг простиралось лишь белесое марево.

— Андреас? Лютобор? — позвала я.

Собственный голос показался чужим, слабым писком тонущего котенка.

Ответа не было.

Я замерла, ощущая, как немеют пальчики на ногах, а грудь сковывает спазмом. Липкий, парализующий ужас поднимался из самых темных глубин подсознания. Туман не просто скрывал дорогу — он проникал в голову, опутывая эманациями Изнанки, скопившейся в низинах Диких земель.

Мир вокруг исчез: исчезли деревья, серое небо, земля под ногами. Я повисла в бесконечной, звенящей пустоте. Темнота и холод обступили со всех сторон.

Я почувствовала себя безумно одинокой. Это было мое личное проклятие, мой самый глубокий кошмар — остаться одной в чужом мире, где никто не понимает моего языка, моих чувств, моей сути. Я видела себя маленькой точкой в бесконечном вакууме, оторванной от всего живого. Лица Тихомира, Ирии, Славена стирались из памяти, превращаясь в серую пыль. Я забывала, кто я. Забывала тепло человеческого прикосновения. Оставалась только ледяная вечность одиночества.

Дыхание перехватило. Сердце забилось где-то в горле, гулко и больно.

«Это конец, — шептал вкрадчивый голос в голове. — Ты всегда была одна. Ты чужая везде. Ты умрешь здесь, и никто даже не вспомнит твоего имени».

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слезы. Стеснение в груди стало невыносимым, мышцы превратились в камень. Комок в горле сдавил дыхание, на лбу проступили холодные капли пота. Никогда прежде я не осознавала, насколько мне сейчас страшно. Однако мозг продолжал работать и анализировать мое состояние, не взирая на опасность. Моя неспособность чувствовать сработала предохранителем и стала моим спасением. Я попыталась отделить физические проявления страха от своего «я».

«Это не мое, — пронеслось в сознании холодной искрой. — Навязанное. Этого не существует. Вокруг лишь иллюзия».