Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 191 – Катерина Дэй

Слова падали в тишину кабинета, как камни в спокойную воду: сначала один, потом другой, потом ещё и ещё — и круги от них расходились всё шире, меняя саму поверхность привычного мира.

Велдор слушал, и с каждым новым признанием его лицо менялось, будто на нём отражались все бури, какие только могут бушевать в душе отца и короля. Сначала в его глазах плескалось недоверие — лёгкое, осторожное, как у того, кто боится поверить в чудо. Потом недоверие сменилось изумлением: он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но не находил слов, и только сжимал и разжимал пальцы на подлокотниках кресла.

Когда Алор заговорил о своей планете, о родных, о том, как устроены их корабли и как они читают звёзды, будто древние письмена, Велдор невольно подался вперёд, будто боялся пропустить хоть звук. Его брови поползли вверх, глаза расширились, а дыхание стало частым, прерывистым, так бывает, когда видишь нечто настолько невероятное, что оно не укладывается в голове, но ты всё равно изо всех сил стараешься это понять.

А когда Алор дошёл до рассказа об аномалии, о том, как она затянула его в этот мир, и о том, что он не знает, как течёт время по ту сторону разлома, Велдор резко выдохнул и прижал ладонь к груди, словно хотел удержать сердце, которое вдруг забилось слишком быстро.

— То есть… — он запнулся, сглотнул, попытался собрать мысли в кучу, но они разлетались, как испуганные птицы. — Ты говоришь, что ты… не из этого мира? Что ты прилетел… оттуда? — он поднял руку и ткнул пальцем в окно, за которым синело небо, а где-то там, за его краем, пряталась бесконечность.

— Да, Ваше Величество, — тихо, но уверенно ответил Алор. — Я прилетел оттуда. И я хочу, чтобы Линна полетела со мной. Как моя любовь, как моя спутница, как мой напарник, как моя любимая женщина. Я научу её видеть космос так, как вижу его я, и клянусь, что буду беречь её так, как никто другой.

Велдор откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и замер на несколько долгих секунд. В кабинете повисла тишина, густая, тяжёлая, наполненная не пустотой, а тысячей невысказанных мыслей, страхов, надежд. Потом он медленно открыл глаза, и в них уже не было ни шока, ни растерянности, только глубокая, острая ясность короля, который только что увидел мир с совершенно другой стороны.

— Ты просишь у меня самое дорогое, что у меня есть, — тихо произнёс он, и голос его звучал непривычно мягко, почти без королевского металла, но от этого был ещё весомее. — И ты говоришь вещи, в которые мне… трудно поверить. Но я вижу, как на тебя смотрит моя дочь.

Он помолчал, потом наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и наконец кивнул:

— Рассказывай дальше, — сказал он уже спокойнее, но в голосе всё ещё звенела та самая струна потрясения, которая не могла утихнуть сразу. — Расскажи всё. До самого конца. Я должен знать, куда ты хочешь увести мою девочку. Должен знать, с чем мне придётся жить, если я дам своё согласие.

И Алор рассказывал — ровно, без пафоса, не стараясь впечатлить, а просто выкладывая правду, будто раскладывал перед королём невидимую карту своего мира.

Линна сидела в кресле и, затаив дыхание, слушала его, хотя уже всё это слышала. Но теперь он говорил перед её отцом, перед самой сутью её прежней жизни и каждое слово звучало весомее, обретало новую глубину, будто проходило сквозь фильтр отцовского взгляда и становилось не просто сказкой, а истиной, которую нужно принять.