Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 160 – Катерина Дэй

— Ты хотя бы скажи мне, — прошептала она, не открывая глаз. — Скажи, что ты чувствуешь. Не «не могу», не «не должен». Просто… правду. Одну правду. Одну. За всё это время.

Тишина. Долгая, тяжёлая, будто весь парк замер, ожидая его ответа.

— Я люблю тебя, — произнёс он тихо, и эти слова прозвучали не как признание, а как выдох мужчины, который слишком долго задерживал дыхание и наконец отпустил его, будто боялся, что, если произнесёт их громче, они рассыплются, как пепел. — Вот правда. Одна правда. За всё время. И именно поэтому я не могу остаться.

Тишина, которая последовала за этими словами, была не пустой — она была густой, тяжёлой, как воздух перед грозой, и Линна чувствовала, как она давит на плечи, как она заполняет каждый уголок этой ниши в лабиринте, где они стояли, и некуда было деться ни от неё, ни от его взгляда, который был сейчас таким открытым, таким беззащитным, что больнее всего было не то, что он сказал, а то, как он на неё смотрел.

— Ты говоришь, что любишь меня, — прошептала Линна, и её голос стал тише, но от этого не слабее, скорее наоборот, в нём появилась та обнажённая, звенящая сила, которая бывает только у тех, кому больше нечего терять. — Но разве любовь — это когда ты решаешь за другого, что для него лучше? Разве любовь — это когда ты уходишь, даже не дав мне права выбрать? Ты говоришь «люблю» и тут же решаешь за нас двоих. А меня ты спросил, чего я хочу?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Он хотел бы солгать, хотел бы сказать: «Да, любовь именно такая», чтобы оправдать свою решимость, чтобы поставить точку, чтобы уйти и не оглядываться. Но не смог. Потому что она была права, и эта правда горела в нём сильнее, чем любое желание.

— Я готова всё бросить и полететь с тобой, — сказала Линна, и её голос не дрогнул, будто она произносила не дерзость, а самую простую, самую честную вещь на свете. — Да, я молода, мне всего восемнадцать. Но не думай, что я наивна и не понимаю, о чём говорю и какое принимаю решение. Я отдаю себе отчёт. Каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда смотрю на тебя и думаю: вот он, вот тот, ради кого стоит рискнуть.

Она шагнула ближе, и фонарик над её головой мигнул, и в его свете её глаза блеснули не слезами, а чем-то более упрямым, более живым.

— Я люблю королевство, отца, народ, — продолжила она, и каждое слово звучало твёрже предыдущего. — Но иногда мне кажется, что я рождена для чего-то большего. Меня всегда тянуло в небо. Ещё до того, как ты появился, ещё до того, как я узнала, кто такие рихтэны и крылья и звёзды, я стояла на башне и смотрела вверх, и что-то звало меня, что-то, чему я не могла дать имя. А теперь я знаю имя. И ты его носишь.

Алор стоял неподвижно, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь, и он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать собственную кожу. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждый отблеск фонариков в её глазах, каждую слезинку, что дрожала на ресницах, но не падала, будто и она держала их из последних сил, не желая плакать перед ним, не желая давать ему ещё один повод сказать «ты слишком молода».

— Думаешь, я хочу выйти замуж за Фэрриса или другого принца? — спросила она, и в её голосе мелькнула такая горечь, что Алор невольно вздрогнул. — Жить во дворцах, эти бесконечные церемонии, ритуалы, придворные, которые улыбаются тебе в лицо и шепчут за спиной? Сидеть на троне, вышивать гобелены, рожать наследников и делать вид, что мне достаточно этого? Я хочу свободы, Алор. Не трона, не короны, не шелков. Свободы. И ты единственный, кто может мне её дать.