Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 13 – Мария Сухова

Однако, как свидетельствуют современные изыскания [Владыкин, 1994], содержание воршудного короба не является жертвенным приношением. Текст мифа и воршудный короб, этот шкаф со скелетами в прямом смысле слова, соответствуют друг другу до смешного, драматически точно. В коробе как будто упакована, или сжата, вся та история, которая пересказывается и оживает каждый раз, когда наступает черед помолиться Кылдысину или воршуду.

Воршуд, строго говоря, нельзя отнести к категории божеств. Это полисемантическая категория, под которой можно понимать и экзогамную родовую группу, и так называемого «хранителя счастья» семьи и рода. Но «чаще всего под воршудом удмурты понимали лубяной короб с его содержимым. <…> Коробка служила как бы своеобразной “вещной моделью мира”, “началом начал” для удмуртов, религиозно-мифологическим эталоном-гарантом незыблемости миропорядка» [Владыкин, 1994: 282, 283].

Говоря о Кылдысине, остается отметить, что в жертву ему обычно приносили домашних животных черной масти, при этом кровь жертвенного животного проливали на землю. Так маркировалась его принадлежность к земле и причастность к земному и даже земляному миру людей. После того как мясо жертвенного животного было съедено во время обрядовой трапезы, кости заворачивались в шкуру и закапывалась в землю. Некоторые наблюдатели XIX века даже указывают размер жертвенной ямы и ее внутреннее устройство, что очень напоминает процесс захоронения:

«По окончании моления и трапезы… выкапывается яма в пол-аршина глубины, жрец со всем народом молится на коленях, кропит землю кровью и кумышкой, в яму сложат все кости, куски хлеба и все засыплют землей» [Блинов, 1898: 38].

«…В южном боку ее в уровне пола ямы делается боковое углубление в род припечка; в него ставится берестяная коробка с жертвенными частями от хлебов, снесенных на праздник домохозяевами; затем стены ямы окропляются кумышкой, потом кровью жертвенного животного; наконец, когда мясо быка съедено, в яму складывают его кости, покрывают землей, а сверху нагнетают бревнами» [Потанин, 1883: 7–8].

При этом, видимо, существовало правило – по возможности сохранять порядок расположения костей в скелете, тем самым обеспечивая его цельность. В качестве сравнения на ум читателю, вероятно, приходят сюжеты о Крошечке-Хаврошечке и ее коровушке или о дивных баранах Тора, на которых можно ездить, но которых можно и съесть. Главное – оставить целыми все кости скелета, и тогда наутро бараны снова живы. Можно, однако, найти более отдаленные в пространстве аналогии. Так, в охотничьих культах народов Сибири и Севера можно встретить обычай, согласно которому охотник, убивший добычу, просит у нее прощения. Такое правило, как и случай с коровой Крошечки-Хаврошечки и баранами Тора, относится к ряду этикетных норм, но также обеспечивает вечное возрождение принесенного в жертву человеческим интересам животного.

План места жертвоприношения.

Finnish Heritage Agency

Куазь (Квазь) – почитавшееся в составе триады божество погодных явлений и атмосферы. Формирование образа Куазя, как и этимология теонима, восходит к эпохе финно-угорского единства. Аналогии Куазю можно найти в образах угорских божеств: например, мансийский Нуми-Куорез ведает средним небом, иначе говоря, срединным миром, воздухом.